Алим Тыналин – Винсент Иванович (страница 46)

Мы вышли из машины.

Внутри склад оказался именно таким, каким должно быть помещение, где проводятся мафиозные переговоры: высокие потолки и совсем немного света. Лишь несколько лампочек на столбах давали желтое неровное свечение.

Длинные, почти театральные тени падали на пол. Если бы кто-нибудь в этом помещении провел сеанс семейной психотерапии, клиенты бы точно открылись, такой интерьер располагал к исповеди.

Посередине стоял стол. Длинный, рабочий, явно принесенный сюда специально. На нем ничего кроме пепельницы.

По одну сторону стола сидели Мастанджело, Толстяк Эспозито, Нино Гальярди и шестеро охранников. Малыш Пистолоцци отсутствовал.

Разумный шаг, босса на такие встречи не возят. Хотя мне пришлось отметить про себя, что дон, чуть не проломивший мне голову при нашей последней встрече, предпочел послать других. Делегирование ответственности? Или что-то другое?

По другую сторону — Витторио Феррара, Сантини и их люди.

Я занял позицию чуть позади Витторио, там, где должен стоять человек его команды. Мастанджело скользнул по мне взглядом, коротко, без сигналов.

Сантини тоже посмотрел, и тоже ничего. Оба делали вид, что я просто боец противника, которого видят в первый раз.

Профессионалы.

У охранника Пистолоцци с левого края торчала из нагрудного кармана пачка «Lucky Strike», знаменитая красная пачка семидесятых, которую уже начинали вытеснять «Marlboro». У другого на поясе висела рация «Motorola» с длинной антенной, размером почти с кирпич, весом примерно столько же. Эпоха, в которой мобильная связь была привилегией тех, кто мог позволить себе носить полкило пластика на поясе.

Из щелей в стенах слышался далекий гул реки. Гарлем-ривер ночью отдавал ароматы нечистот и промышленных выбросов, накопленных за день. А мафиози наверняка использовали реку, чтобы скрывать и свои темные делишки.

Переговоры начал Мастанджело.

— Дон Страпон, — сказал он без предисловий. Голос тихий, ровный, как всегда. — Клуб перешел к вам в результате действий, которые семья расценивает как незаконные.

— Семья, — произнес Витторио Феррара с той интонацией, которую используют, когда хотят вложить в одно слово сотню возражений. — Семья потеряла клуб из-за собственного идиотиозма.

Он не посмотрел на меня. Но все поняли, о ком идет речь.

Я скромно изучал собственные ботинки.

— Вопрос не в причинах, — продолжил Мастанджело. — Вопрос в компенсации.

После чего по указанию Мастанджело вперед подался Толстяк Эспозито. Его массивное тело в темном пиджаке напоминало скалу, на которую пиджак надет специально для этого случая.

— Клуб давал пятьдесят в неделю чистыми. Сколько вы уже с него имеете? — поинтересовался он не без вызова.

— Достаточно, — ответил Сантини. Первое слово за несколько минут.

Он всегда говорил мало и только по делу. И другие уважали это в нем. Особенно Мастанджело. Что было заметно по едва заметному изменению в осанке старика, когда заговорил Лука.

Они были похожи в чем-то, эти двое. Оба не любили лишних слов. В другое время и в другом месте, пожалуй, стали бы отличными… шахматистами.

Торг шел медленно, как всякий торг, который ведут люди, не доверяющие друг другу, но вынужденные договариваться. Сумма компенсации, сроки и условия возврата. Кто что признает и кто от чего отказывается. Стандартные протоколы для подобных дел.

А я слушал и смотрел. Профессиональная привычка психолога, наблюдать за тем, чего не говорят вслух. За тем, как двигаются руки, куда уходит взгляд, как меняется ритм дыхания.

В кабинете на Петроградской это позволяло понять, где именно клиент не договаривает. Здесь — когда и кто именно готовится выстрелить.

Я не сразу понял это. Нельзя сказать, что с первой минуты я что-то почувствовал. Скорее это была наблюдательность из прошлой жизни, которая в какой-то момент выдала нужный результат.

Охранник у дальней стены, справа от меня, в тени за крайней колонной. Он стоял не так. Не агрессивно и не демонстративно. Просто чуть иначе.

Вес на правой ноге. Рука у воротника куртки, не за пазухой, а именно у воротника, как держат, когда нужно быстро дотянуться до внутреннего кармана.

Голова опущена чуть вниз, взгляд направлен не в сторону переговорного стола, а чуть левее. Туда, где сидел Мастанджело.

Я посмотрел на него еще раз.

Слишком неподвижный. Охранники обычно двигаются, переносят вес, оглядываются и реагируют на звуки. Этот стоял как человек, который ждет конкретного момента и экономит движения. Это не охранник, подсказал внутренний голос. Это исполнитель.

Я быстро просчитал варианты. Витторио Феррара пришел сюда не за компенсацией. Он пришел убрать Мастанджело! Без главного мозга Пистолоцци рассыплются на фракции. Гальярди против Толстяка, Малыш против всех, возникнет хаос, как минимум, на несколько месяцев. И в этом хаосе Феррара смогут спокойно забрать все, что захотят. Клуб, все маршруты и точки.

Умный план. Грязный, но умный.

Проблема состояла в том, что если это случится здесь, то я как человек Феррара, стоящий в двух метрах от места преступления, автоматически становлюсь либо свидетелем, которого нужно убрать, либо участником, которого Пистолоцци будут искать до конца своих и моих дней.

Оба варианта мне не нравились.

Именно здесь и сейчас я понял, что у меня нет больше ни Пистолоцци, ни Феррара. Есть только я. Геннадий Иванович Рябов в теле Винсента Ла Руссо. Кандидат психологических наук. Бывший семейный терапевт. Нынешний громила и торпеда на побегушках у мафии.

И мне нужно принять решение примерно за секунду, до того, как охранник сделает свое дело.

Переговоры в тот момент свернули в отношении Галанте. Мастанджело только что произнес:

— Мы не намерены мешать вашим деловым интересам в отношении Кармине, — что в переводе с дипломатического означало «делайте с Галанте что хотите, нас только не втягивайте».

Дон Витторио что-то начал отвечать.

Охранник у дальней стены чуть выпрямился.

И тут я сказал. Негромко, но достаточно, чтобы услышали оба стола:

— Галанте не доживет до следующего лета.

Наступило молчание.

Все посмотрели на меня.

А я стоял и глядел прямо перед собой, стараясь изобразить человека, произнесшего очевидную вещь и искренне не понимающего, почему она вызвала такую реакцию.

— Это не угроза, — добавил я. — Просто наблюдение. Человек, который ссорится одновременно со всеми, кто сильнее его, как правило, не успевает состариться. Особенно если сам об этом не знает.

Молчание длилось несколько секунд. Во время таких пауз обычно решаются важные вещи.

Мастанджело смотрел на меня, и в его светлых глазах появилось новое выражение. Не одобрение и не удивление. Нечто похожее на переоценку. Это когда шахматист видит ход, которого не ожидал от соперника, и заново оценивает позицию.

Витторио Феррара нахмурился. Это была не его задумка, он явно не понимал, зачем его солдат вообще открыл рот.

Сантини не изменился в лице. Но пальцы на крае стола чуть сжались. Тот, кто умеет читать людей, видит и это.

Никто ничего не сказал.

Переговоры продолжились, но что-то изменилось. Так бывает, когда в закрытом помещение открывают форточку, сразу происходят невидимые изменения.

Охранник у дальней стены снова опустил взгляд на Мастанджело.

Переговоры шли к какому-то туманному завершению: ни компромисса, ни войны, просто еще один разговор, после которого все разойдутся и ничего не изменится. Еще десять минут, и все.

Но ровно этих десяти минут у исполнителя и не было!

Я увидел, как правая рука начала двигаться. Я не думал ни мгновения. Тело Винсента Ла Руссо умело реагировать сразу, не спрашивая разрешения у мозга. Полезное качество, кстати.

И сделал шаг. Резко, влево и вперед, заходя за спину Мастанджело.

Выстрел прогремел в тот момент, когда я уже был там.

Боль появилась через долю секунду после грохота, резкая, горячая, в левом плече. Пуля прошла навылет.

Это я понял сразу, ощущение такое, будто кто-то взял раскаленный прут и протащил его сквозь руку. Я отлетел на полшага, но устоял.

Потом начался хаос.

Честно говоря, хаос в исполнении двух вооруженных итальянских банд в закрытом помещении — совсем не то, что показывают в кино. В кино красиво падают за укрытия, стреляют с обеих рук и говорят что-нибудь запоминающееся.

В реальности все кричали одновременно, несколько человек опрокинули стол, кто-то выстрелил в потолок, лампа на столбе мигнула и погасла. Кто-то матерился в темноте по-итальянски с такой страстью, что это звучало почти как молитва.