Алим Тыналин – Винсент Иванович (страница 38)

Оба крупные, оба в одинаковых кожаных куртках, темно-коричневых, с широкими лацканами, которые в этом году носил буквально каждый второй в Бронксе.

Мода семьдесят восьмого щедра на кожаные куртки и жестока ко всему остальному.

— Закрыто, — сказал тот, что курил.

— Вижу, — ответил я. — Мне не нужен клуб. Мне нужен Витторио Феррара…

Они смотрели на меня с той особой смесью подозрения и любопытства, которая бывает у охранников, когда к ним приходит кто-то незнакомый и называет имя, которое называть не принято.

— Ты кто? — спросил второй.

— Винсент Ла Руссо.

Они среагировали, как полагается. Постарались скрыть реакцию, но я заметил легкое изменение в позе первого и быстрое переглядывание между собой. Имя они явно где-то слышали. Но что именно знали обо мне — другой вопрос.

— Подожди, — сказал первый и потянулся к двери.

Я так и сделал. Мимо по улице прошла пожилая итальянка с сумкой из супермаркета, посмотрела на меня, на охранников, на вывеску и прибавила шагу. Умная женщина. Опыт подсказывал ей, что у таких дверей лучше не задерживаться.

Первый охранник исчез внутри. Второй остался и смотрел на меня без особой враждебности, но и без тепла, так смотрят на незнакомого пса, когда еще не решили, кусается он или нет.

— Холодно сегодня, — сказал я, чтобы что-нибудь сказать.

— Нормально, — ответил он.

Разговор не задался.

Я огляделся. У ближайшего угла стояла телефонная будка, та самая категория объектов, по отношению к которым я теперь испытывал смешанные чувства.

Из-за будки, аналогичной этой, меня обстреляли. Из такой будки я разговаривал с Альберто Палермо. Пока в нашу сторону не вырулил «Кадиллак». Телефонные будки в моей нынешней жизни играли роль, которую в прошлой играл диван пациента, это места, где происходит что-то важное и необратимое.

В будке висел телефонный справочник на цепочке, потрепанный, без обложки, с выдранными страницами от «А» до «Д». В Нью-Йорке 1978 года справочник — как живой организм, который постепенно пожирает сам себя.

Дверь открылась. Первый охранник вернулся.

— Иди, — сказал он. — Третий этаж.

— Лифт есть?

— Поднимешься по лестнице, не сломаешься.

— Прекрасно, — сказал я.

Ребра выразили несогласие с этой новостью, но промолчали. Какие воспитанные ребра.

Внутри «Дон Страпон» был другим, чем снаружи. Снаружи это обычный бронкский клуб.

А сейчас я увидел что сюда вложили неплохие деньги. Феррара постарались украсить интерьер. Темное дерево, красный бархат на банкетках, бар с зеркальной стенкой и рядами бутылок, расставленных как солдаты на параде. Хрустальные бокалы на полках.

Пол из темной плитки, чистый. Клуб явно не открывался до вечера. И убирались здесь тщательно. Хотя днем здесь как-то чересчур пусто и немного торжественно, как в церкви между службами.

Меня провели через зал, мимо столиков со сложенными на них стульями, небольшой эстрады с микрофонной стойкой и бара, за которым молодой человек в фартуке протирал стаканы и делал вид, что не смотрит на меня. Хотя смотрел изо всех сил, разумеется.

Лестница нашлась в глубине, за тяжелой портьерой. Узкая, с истертыми деревянными ступенями, которые помнили, судя по всему, еще предыдущих владельцев. Я поднимался медленно, не от усталости, а потому что каждая ступенька давала время подумать.

Чего они от меня ждут, спрашивал психолог внутри меня.

Объяснений, отвечал я сам себе. Всегда ждут объяснений. Почему пришел, что предлагаешь, чего хочешь взамен. Стандартная структура любых переговоров.

И что я скажу?

Как советовал старик, говорить нужно меньше. Тот, кто говорит много, вынужден объяснять. А тот, кто объясняет, похож на оправдывающегося и защищающегося. Такой всегда выглядит виноватым.

На третьем этаже охранник постучал в дверь, дважды. Подождал. Толкнул и впустил меня.

Комната была небольшой. Рабочий кабинет, не парадный зал.

Стол, несколько стульев, окно с жалюзи, закрытыми наполовину. Сквозь щели просачивался дневной свет и виднелась часть Тремонт-авеню снизу: мусоровоз, двое мужчин у стены, кошка на подоконнике дома напротив. За столом сидел Витторио Феррара.

Лет тридцать пять, как и говорил Мастанджело. Темные волосы, зачесанные назад и прихваченные бриолином, модно по меркам семьдесят восьмого, хотя дискотечная эпоха уже начинала уходить в небытие, уступая монстрам рока…

Лицо красивое, правильное, с тем выражением врожденной уверенности, которое бывает у людей, выросших в убеждении, что мир устроен в их пользу. Костюм темно-синий, хорошего кроя, не нью-йоркская готовая одежда, что-то поприличнее.

У окна стоял второй человек, тот, кого Мастанджело назвал Лукой Сантини. Лет пятьдесят, плотный, в пиджаке без галстука. Руки скрещены на груди. Лицо спокойное и внимательное. Смотрит на меня так, как опытный игрок на новые карты, без азарта, оценивая масть.

Это и есть человек, который принимает решения. Это я понял сразу.

— Ла Руссо, — тем временем сказал дон Витторио. Просто произнес мою фамилию, как будто попробовал вино, определяя, какое оно на вкус.

— Он самый, — сказал я и сел на стул напротив, не дожидаясь приглашения.

Дон Феррара чуть поднял бровь. Сантини у окна нисколько не изменился в лице.

— Смелый, — констатировал босс конкурирующей группировки.

— Или глупый, — добавил я. — Решите сами.

Дон Витторио посмотрел на Сантини. Тот чуть качнул головой, едва заметно, но я уловил. Что-то этот жест означал. Возможно, знак: пусть говорит.

— Зачем пришел? — спросил Феррара.

— Работать.

— У тебя есть работа. У Пистолоцци.

— Была, — поправил я. — Вчера меня чуть не убили…

Бандиты переглянулась и, как мне показалось, с трудом сдержали смех. Ведь, по моим данным, за последнее время они сами уже дважды покушались на мою жизнь. Ну или во всяком случае позволили себе дважды припугнуть меня и моих коллег по банде Пистолоцци, с использованием автоматического оружия.

— Вчера чуть не убили. Свои же, — на всякий случай уточнил я.

Еще одна пауза.

Витторио посмотрел на мой синяк. На скулу. На то, как я сижу, все так же чуть боком, стараясь не тревожить ребра.

Я сказал правду и она видна невооруженным глазом. Лучший аргумент из возможных.

— Слышали, — сказал Сантини от окна. Первый раз он подал голос, негромко и ровно. — Говорят, тебя обвинили в том, что работаешь на нас.

— Да.

— Хотя ты не работал.

— Нет еще.

— Но теперь ты пришел сам, — сказал Сантини.

— Так и есть, пришел, — согласился я.

Снова молчание. На этот раз длиннее. За окном мусоровоз загрохотал баками, звук, который врывался в любую тишину без предупреждения.

Сейчас, наконец, расскажут, зачем покушались на мою личность? Или продолжат играть в молчанку?

Дон Витторио откинулся на спинку кресла.

— И зачем ты нам? — задал он еще более прагматичный вопрос. — Объясни-ка нам.

— Я знаю Пистолоцци изнутри, — ответил я, как отличник, выучивший все билеты для экзамена наизусть. — Знаю их людей, маршруты, кто кому платит и кто на кого стучит. Знаю, где у них слабые места. Такие знания стоят больше, чем еще один солдат с пушкой.