Алим Тыналин – Винсент Иванович (страница 37)

Одет скромно. Темный пиджак, белая рубашка без галстука.

Пуговица у воротника расстегнута, единственная вольность. Перед ним стояла маленькая чашка эспрессо и стакан воды. Ничего больше.

Я сел напротив.

— Неужто деньги принес, Винни? — спросил он без предисловий.

— Вы правы, дон Аурелио, — я положил конверт на стол и на всякий случай сделал шаг назад. — Все до цента.

Мастанджело не спеша открыл конверт, пересчитал купюры, едва заметно кивнул. И ровно с тем же чувством промокнул рот салфеткой. В этом не было никакой позы. Он просто так решал дела.

— Больно? — спросил он наконец.

Он посмотрел на мой синяк. Потом на ребра, ну, не на ребра, но на то, как я сел, осторожно, чуть боком.

— Терпимо.

— Хорошо, — сказал он без особого сочувствия. Просто принял к сведению.

Подошел официант, мальчишка лет семнадцати с таким серьезным лицом, будто он здесь не кофе разносил, а государственные тайны. Я заказал эспрессо.

Официант кивнул и ушел с достоинством человека, выполнившего важное поручение.

Мастанджело молчал. Не демонстративно, не давяще, просто ничего не говорил, как человек, который давно понял, что торопливые слова стоят дешевле воздуха.

Я тоже молчал. Из профессионального уважения к паузе.

Принесли кофе. Я взял чашку.

Эспрессо был хорошим, густым, горьким, настоящим, не той бурдой, которую заваривали у Тони в баре.

— Ты знаешь, что тебе нужно сделать, — сказал наконец Мастанджело.

— В общих чертах.

— В деталях, — поправил он. — Придешь к Феррара. Подтвердишь, что готов работать. Не объясняй лишнего. Люди, которые много говорят, вызывают подозрение. Просто скажи, что готов. И жди.

— Чего?

— Конкретного задания. Они обязательно дадут тебе его. Все дают задание новым людям, чтобы проверить и привязать к себе. Как только это случится, немедленно сообщишь мне. — Он достал из кармана пиджака сложенный листок, бросил на стол. — Телефон. Звони только из автомата. Никогда с одного и того же дважды подряд.

Я взял листок. Семь цифр, написанных аккуратным, почти каллиграфическим почерком. Человек, который так пишет, явно получил образование еще в другую эпоху.

— Куда идти к Феррара?

— «Дон Страпон». Клуб на Тремонт-авеню. Ты его знаешь.

Знаю. Еще как знаю. Из-за этого клуба я когда-то и начинал все это дело.

— Кто там сейчас главный?

Мастанджело чуть помедлил. Не потому что не знал, а потому что решал, что стоит мне сказать.

— Витторио Феррара. Племянник старого Доменико. Лет тридцать пять, горячий нрав. Рядом с ним всегда Лука Сантини, тот постарше, поспокойнее, реально принимает решения. Витторио командует, Сантини думает. Запомни разницу.

— Запомнил.

— И еще одно. — Он поднял глаза от чашки, первый раз за все время посмотрел прямо. Глаза у него были светлые, серовато-голубые, совсем не итальянские. Неожиданные на этом лице. — Ты умный человек, Ла Руссо. Это видно. Не знаю, что с тобой произошло за последние недели, но что-то случилось.

Я промолчал.

— А умным людям, — продолжил мой собеседник, — свойственно думать, что они умнее остальных. Иногда это правда. Иногда нет. — Он немного помолчал. — Не пытайся играть сразу в несколько ворот. Одна игра — одни правила. Сейчас твоя игра — это Феррара. Все остальное потом.

Это было предупреждение. Сформулированное так, что при желании его можно даже принять за добрый совет. Но Геннадий Иванович Рябов двадцать лет слушал людей и умел различать эти вещи. Обольщаться не стоило.

— Понял, — тем не менее сказал я.

— Хорошо. Просто наблюдай, слушай, запоминай. И докладывай мне, — повторил он, как моя школьная учительница. Ее любимое выражение было «повторение — мать учения».

Старик взял чашку, сделал последний глоток и поставил обратно. Встал, медленно, но без усилия, как человек, который давно договорился со своим телом об условиях сосуществования.

— За кофе заплатишь ты, — сказал он. — У меня нет мелочи.

Еще бы! Я постарался отдать долг Пистолоцци крупными купюрами!

А он ушел. Не попрощался. Просто вышел в дверь, и она закрылась за ним. Тихо, как будто даже дверь побаивалась сильно хлопать в его случае.

Я смотрел ему вслед.

Наблюдай, слушай и докладывай.

Интересно, как скоро он выйдет со мной на связь в следующий раз?

Пожалуй, Мастанджело — единственный здесь, кого я по-настоящему боюсь, подумал я. И не потому что кричит, как раз наоборот, он никогда не кричит. С натяжкой и глубоко не вдаваясь в психологическую терминологию, это можно было бы назвать отрицательным обаянием.

Я допил кофе. Позвал официанта. Заплатил за двоих.

За окном Артур-авеню просыпалась под звуки итальянской речи, запах свежего хлеба и отдаленные гудки мусоровоза. Обычное утро Бронкса. Мне предстояло идти знакомиться с людьми, которые дважды пытались меня убить.

В общем, день обещал быть интересным.

До Тремонт-авеню я добрался на метро, в старом вагоне «IRT», облепленном граффити снаружи и изнутри так плотно, что оригинальная краска угадывалась только в труднодоступных местах у потолка.

Граффити в нью-йоркской подземке 1978 года –это уже не вандализм, это искусство. Пройдет еще лет двадцать, и это все станет частью культуры. Пока же просто воняло краской и мочой.

Я вышел на станции, поднялся по лестнице и остановился на углу.

Тремонт-авеню жила обычной бронкской жизнью: всюду сновали уличные торговцы с тележками, с угла доносился запах жареного мяса, двое пуэрториканцев о чем-то громко спорили у стены аптеки, без злобы, но кричали так, словно хотели убить друг друга.

Мимо прокатил велосипедист с транзистором на багажнике. Chic, «Le Freak», сезонный хит, от которого в этом году некуда было деться.

«Дон Страпон» находился в середине квартала.

Я подошел и остановился на противоположном тротуаре.

Снаружи клуб выглядел почти так же, как в воспоминаниях Винсента, а точнее, в обрывках его памяти, которые иногда всплывали без предупреждения, как старые фотографии из чужого альбома.

Двухэтажное здание из красного кирпича.

Вывеска новая, не та, что была раньше, буквы другого шрифта, чуть крупнее. Феррара явно обновили экстерьер под себя, но без особой фантазии.

Над входом маркиза в черно-белую полоску. У двери двое в куртках. Один курил, второй смотрел в пространство с выражением человека, чья основная функция — выглядеть устрашающе. Получалось так себе.

Я стоял и смотрел.

Из-за этого здания меня едва не убили. Дважды. Из-за него мне влепили долг в пятьдесят тысяч. Из-за него меня вчера отделали в «Везувии». Те самые люди, чьи имена теперь навечно вписаны в мой личный список врагов.

Клуб самый обычный. Таких на Тремонт-авеню по три штуки в каждом квартале.

И из-за этого все и случилось⁈

Профессиональный опыт подсказывал, что все именно так. Люди воюют, предают, гибнут и калечат друг друга из-за вещей, которые снаружи выглядят совершенно непропорционально трагедии.

Клуб. Дом. Женщина. Слово, сказанное не так. Двадцать лет семейной терапии — это двадцать лет наблюдений за тем, как люди разрушают жизни из-за мелочей, которые при ближайшем рассмотрении оказываются вовсе не мелочами. Просто снаружи так не выглядят.

Я перешел улицу.

Когда я подошел, охранник у двери затушил сигарету. Второй перестал смотреть в пространство и начал смотреть на меня.