Алим Тыналин – Винсент Иванович (страница 33)

Он начал давить, планомерно, без суеты. Не так тяжело, как Маккормик, но точнее.

Каждый удар шел туда, куда надо, в левый бок, чуть ниже ребер, в то место, которое уже болело. Один раз он попал.

Второй раз я успел отвести его руку. Но затем он снова попал.

Я зашипел сквозь зубы. Толпа услышала меня.

— Винни, держись! — крикнул Джорджи откуда-то из темноты. Голос его чуть дрожал.

Держусь, согласился я мысленно. Но это не тот план, чтобы выиграть такого противника.

Данте снова улыбнулся. Он видел, что я терплю. И это ему нравилось.

Терпение присуще человеку, который уже проигрывает.

Или, поправил я себя, тому человеку, который ждет.

Я вспомнил одно простое правило, которое однажды прочитал в книге по переговорной психологии. Если человек уверен в своем преимуществе, он перестает защищать слабые места.

Потому что зачем ему это надо? Он же и так выигрывает.

Данте Бруно был правшой. Сильная сторона у него правая. Левая рука работала у него как связующая, направляющая. Когда он бил правой, всегда чуть открывал левый бок, подбородок уходил вперед.

Всегда. Без исключений. За все время боя ни разу иначе.

Я начал считать. Не удары, а паузы между ними. Раз, два, правая. Раз, два, снова правая.

Ритм как метроном. Данте не знал, что у него есть ритм. Люди никогда не знают о своих ритмах. Это, собственно, и делает психолога полезным человеком.

Толпа между тем жила своей жизнью, отдельной от того, что происходило на пятаке. Я отмечал краем глаза, вечная привычка психолога все держать под контролем.

Кто-то у скамей спорил о ставках, громко, с жестикуляцией, едва не хватая соседа за воротник. Почти все курили, и дым от дешевых сигарет тянулся к качающейся лампе и там завивался в желтоватые кольца.

Радио у дальней стены, маленький транзистор, тихо играло что-то, что я не сразу опознал. А потом опознал: Донна Саммер, «I Feel Love», и ритмичный пульс этой песни странно рифмовался с тем, что происходило на пятаке, здесь тоже ритм, и еще есть счет, который течет и его невозможно остановить, как время.

Данте попал снова. В левый бок, туда же. У меня потемнело в глазах на секунду, ровно на секунду, но не больше.

— Держи руки, чтоб тебя! — крикнул кто-то из темноты. Не Джорджи, кто-то другой.

Держу, подумал я. Просто не так, как вы думаете.

Я пропустил еще раз, специально, в плечо, это не смертельно. После чего отступил на полшага и дал себе чуть ссутулиться.

Левая рука опустилась, видимо, окончательно, наверное, совсем устала. Данте это видел, потому что именно за этим и следил.

Он улыбнулся чуть шире. Вот оно.

Когда человек решает, что выиграл, он перестает думать о том, как не проиграть. Это базовый механизм, я объяснял его студентам на втором курсе, на лекции про ошибки атрибуции.

Победитель перестает защищаться. Победитель атакует.

Данте собрался. Я видел это по тому, как чуть изменилось его дыхание, стало глубже, короче. По тому, как правое плечо отошло назад на сантиметр, выдавая то, чего он сам не замечал. По тому, как ноги перенесли вес.

Лампа над пятаком качнулась, от сквозняка, или от топота, или просто так, потому что привыкла качаться весь вечер. Тени прыгнули в сторону.

На секунду лицо Данте оказалось в темноте, потом снова в свете, и улыбка на нем была уже не спокойной, а сосредоточенной.

Он ударил.

Размах был широким и красивым, он вложил в него все силы, потому что был уверен в себе, и правая рука пошла по дуге, которую я уже видел пятнадцать раз за этот бой и которую ждал именно сейчас.

Я нырнул. Не назад, а вперед и влево, под руку, туда, где у него не было ничего, кроме открытого подбородка и чуть удивленных глаз.

Левый хук я бил коротко, без замаха, так, как это умело делать тело Винсента Ла Руссо, не спрашивая разрешения у мозга Геннадия Рябова. Снизу вверх, в точку чуть левее подбородка, туда, где проходит челюстная ветвь тройничного нерва, это я уже знал как психолог, хотя и не планировал применять эти знания таким образом.

Удар прошел правильно. Это чувствовалось, не болью, а тем, как рука вдруг встретила не сопротивление, а пустоту, потому что то, во что я ударил, уже полетело в другую сторону.

Данте Бруно не упал красиво. Он просто перестал стоять, сразу, без промежуточной стадии, как гаснет свет, когда выключают рубильник.

Колени подогнулись, корпус пошел вправо, и он оказался на опилках, лицом вверх, и смотрел в потолок с тем выражением искреннего недоумения, которое бывает у человека, когда реальность расходится с его ожиданиями кардинально и без предупреждения.

Улыбка никуда не делась. Просто стала немного растерянной.

Тишина в подвале длилась ровно две секунды. Я считал подсознательно.

Потом помещение словно взорвалось.

Кричали все: итальянцы, ирландцы, двое пуэрториканцев у стены, которые, кажется, поставили на меня в последний момент и теперь об этом не жалели. Кто-то свистел. Кто-то хлопал соседа по спине так, что тот чуть не упал.

Транзистор у стены продолжал играть Донну Саммер, и в этом было что-то сюрреалистическое, электронный пульс семьдесят восьмого года, дым, опилки, запах крови и горячих колбасок, и я стою посреди всего этого в чужом теле, в чужом времени, с кучей выигранных денег, которых у меня еще час назад не было.

— Что это было? — спросил Данте у потолка, продолжая лежать, не двигаясь.

Голос был ровным, без обиды. Профессиональное любопытство.

— Психология, — сказал я.

Он моргнул. Подумал.

— Надо же, — сказал он.

И больше ничего не добавил.

Константинос считал деньги долго и аккуратно, как человек, для которого это любимое занятие. Деньги лежали стопками на столе, мятые, разномастные, в пятнах табака и масла.

Он пересчитал дважды. Потом поднял глаза на меня.

— Пятьдесят семь тысяч четыреста, — сказал он.

Я смотрел на стопки.

Пятьдесят семь тысяч. Только что мне удалось за один вечер, тремя боями в подвале под прачечной, решить проблему, которую я не мог решить все предыдущее время.

— Вычти свой процент, — сказал я.

— Уже вычел, — ответил Константинос. — Это без него.

Я кивнул. Начал пихать деньги в карманы куртки, аккуратно, стопка за стопкой.

Джорджи стоял рядом и молчал. Это было подозрительно, Джорджи редко молчал.

— Что? — спросил я.

— Ничего, — сказал он. — Просто… Ты же раньше не умел так.

— Как?

— Вот так, — он неопределенно махнул рукой в сторону пятака. — Думать во время боя. Ты раньше просто бил. И тебя тоже просто били. Иногда ты выигрывал.

Иногда нет.

— Люди меняются, Джорджи.

Он помолчал.

— Мозгоправ, — сказал он наконец, с интонацией, в которой было что-то среднее между вопросом и констатацией. — Ты сейчас точно Винни Ла Руссо?

Я застегнул куртку. Похлопал себя по карману, деньги на месте.