Алим Тыналин – Винсент Иванович (страница 32)

Это, сказал психолог в моей голове, человек, который дерется не ради денег.

Он делает это потому, что умеет. И привык так делать.

Хлопок Константиноса.

Маккормик двигался медленно. Я не шутил, когда внутренне согласился с Константиносом, он действительно был медленный.

Каждый его шаг был уверенным, как движение чего-то очень тяжелого и неотвратимого. Как мусоровоз. Мусоровоз тоже едет медленно, пока не въедет тебе в бампер.

Теперь уже я играл роль жилистого. Держал дистанцию. Двигался. Нырял под его руки, они были длинными, черт возьми, удивительно длинными для такого корпуса.

Первый удар я пропустил в плечо. Не в голову, повезло, тело среагировало само, чуть довернулось. Но даже в плечо я почувствовал так, словно меня ударили кувалдой. Я отлетел на полшага, ребра заныли.

Толпа ахнула.

— Ла Руссо! — голос Джорджи. Он все-таки пришел. Я услышал его где-то сбоку. — Не лезь в клинч, он тебя там задавит!

Полезная информация. Спасибо, Джорджи.

Маккормик не разговаривал. Не злился. Просто шел вперед, планомерно и неотвратимо, как сборщик долгов, и вот тут мне стало смешно, потому что метафора была слишком точной для моей ситуации.

Хорошо, сказал я себе. Думай. Ты психолог. Что ты знаешь про этого человека?

Он привык побеждать давлением. Он не умеет проигрывать позиционно.

Если его лишить уверенности, если он промахнется несколько раз подряд, он начнет торопиться. А торопливый тяжелый боец это уже другой противник.

Я начал уходить. Не убегать, именно уходить. Чуть вправо, чуть влево. Заставлял его тянуться. Ускорять шаг. Один раз он дотянулся, снова попал в плечо, снова как удар кувалдой, но я уже знал, куда это прилетит, и успел смягчить его атаку.

Второй промах. Третий.

Маккормик засопел. Не от усталости, а от досады.

Вот оно.

Он ускорился. Именно тогда, когда не надо.

Широкий замах справа, я увидел его за секунду, потому что такие замахи анонсируют сами себя, и нырнул под руку. Нанес два коротких удара в корпус, левой-правой, в то место под ребрами, про которое всякий, кто хоть раз получал туда, знает, что там не рекомендовано пропускать.

Маккормик охнул. Согнулся. Не упал, просто остановился.

Этого было достаточно.

Я ударил сверху, не в голову, а в шею, сбоку, туда, куда подсказала память Винсента. Маккормик осел на одно колено. Постоял так секунды три. Потом лег.

Тишина была почти оглушительной.

Потом кто-то свистнул. Потом еще. Потом загудело все помещение.

Джорджи появился из-за чужих спин с видом человека, который не верит своим глазам, но изо всех сил делает вид, что так и задумывалось.

— Я знал, — сказал он громко. — Я всегда знал, что ты это можешь.

— Ты же сказал «не умирай там», — напомнил я.

— Это чтобы ты не слишком возгордился, — объяснил Джорджи.

Перед третьим боем Константинос принес мне стакан воды и маленький кусок льда в тряпке. Лед для ребер. Они чертовски болели, бой с Маккормиком все-таки дался нелегко.

— Третий, — сказал Константинос, — его зовут Дантe Бруно. Приехал из Чикаго три месяца назад. Выиграл здесь восемь боев.

— Восемь?

— Подряд, — уточнил Константинос. И добавил по-настоящему ценную информацию: — Он улыбается.

— Что?

— Во время боя. Улыбается, как будто сидит на концерте. — Грек помолчал. — Мне это не нравится в людях.

— Мне тоже, — согласился я.

— Бешеный. — Он остановился у занавески. — Ставки на третий бой сейчас идут три к одному не в твою пользу.

— Понятно.

— Если хочешь, можешь не выходить. Скажем, что получил травму. Ты уже поднял приличную сумму за два боя.

Я посчитал в уме. Приличная сумма это не пятьдесят тысяч. Это хорошие деньги, но не те, что нужны.

— Сколько ставок поставлено на меня?

Константинос чуть помедлил.

— Достаточно. Если выиграешь, получишь хорошие деньги. Мои люди тоже поставили.

— Ваши люди поставили на меня?

— Они видели два боя. — Он пожал плечами. — Я за это не отвечаю.

Я встал со скамейки. Размотал и снова намотал бинт на правой, чуть плотнее.

— Выхожу, — сказал я.

Данте Бруно действительно улыбался.

Он стоял на пятаке и улыбался, не насмешливо, не злобно, а как-то спокойно, будто ему здесь было хорошо. Высокий, широкоплечий, двигался легко для своей комплекции.

Темные волосы зачесаны назад. Лет тридцати пяти по возрасту. На запястье четки, намотанные как браслет. Католик, отметил я автоматически.

Он посмотрел на меня с тем же спокойным интересом, с каким профессор смотрит на студента, пришедшего на экзамен без подготовки.

— Бешеный, — сказал он. Голос низкий, чуть с акцентом, чикагским, характерным. — Слыхал о тебе.

— Хорошее или плохое?

— Разное. — Он улыбнулся чуть шире. — Но два выигранных боя за сегодня — это серьезно.

— Приятно слышать.

— Но ты устал.

— Немного.

— Ребра болят?

— Незначительно.

— Это видно, — указал Данте Бруно, — по тому, как ты держишь левую руку.

Я опустил взгляд: действительно, левая рука опущена чуть ниже, чем нужно. Инстинктивно берег бок.

Вот почему он улыбается. Он видит все. Он умный.

Умный и самоуверенный — это тоже информация. Самоуверенные люди делают одну и ту же ошибку, они предсказуемы в своей уверенности. Они делают то, что умеют лучше всего, и не ждут, что противник узнает об этом заранее.

Хлопок Константиноса.

Данте Бруно не торопился. Это говорило само за себя. Он знал, что время работает на него. Что я устал. Что мои ребра ушиблены.