Алим Тыналин – Винсент Иванович (страница 31)

— Узнаешь на месте.

— Это твой стандартный ответ или придумал специально для меня?

— Для всех, — он уже снова открыл гроссбух. — Переоденься. Там, за занавеской. И…

— Что?

— Постарайся не сдохнуть здесь. Мне потом с полицией разбираться.

— Трогательная забота, — заметил я.

За занавеской обнаружилась комнатка размером с платяной шкаф, в которой помещались скамейка, крючок на стене и ведро с холодной водой неизвестного происхождения. На крючке висели чьи-то боксерские бинты, уже размотанные.

Чужие. Я подумал секунду и решил, что в моем нынешнем положении брезгливость непозволительная роскошь.

Снял куртку. Рубашку. Посмотрел на себя.

Тело Винсента Ла Руссо в полутьме выглядело как реклама какого-нибудь боксерского промоушена, только без блеска и лоска. Мышцы бугрились повсюду.

Шрамы тоже везде.

Еще татуировки.

И выражение лица человека, который понятия не имеет, что делает…

Но это уже мое, личное. Геннадий Иванович, сказал я себе, наматывая бинты, ты кандидат психологических наук. Ты двадцать лет работал с людьми. Ты понимаешь механизмы агрессии, паттерны поведения в конфликте и невербальные сигналы доминирования. Сейчас ты выйдешь на бетонный пятак и будешь бить кого-то по лицу!

Это абсурд, согласился я сам с собой. Но альтернатива — это валяться убитым в сточной канаве завтра утром. Я сильнее сжал кулаки и закончил мотать бинты.

Глава 13

Боец

Первого соперника звали Рамон. Это я узнал случайно, когда вышел на пятак, кто-то со скамейки крикнул: «Давай, Рамон!». С той интонацией, с которой кричат человеку, которого знают и на которого поставили солидную сумму.

Рамон был примерно моего роста, но килограммов на десять легче. Жилистый, быстрый, с той особой пружинистостью в ногах, которая предупреждала, что этот человек явный профессионал в бойцовском деле.

Возраст лет двадцать пять. На груди татуировка с картой Пуэрто-Рико и датой рождения. Смотрел на меня спокойно, с легким прищуром.

Оценивал меня. Я тоже его оценивал.

Скоростной боец, отметил психолог в моей голове. Будет работать первым номером. Атаковать раньше, чем ты успеешь среагировать. Рассчитывает на то, что ты либо запаникуешь, либо начнешь гоняться за ним, и потратишь силы впустую.

Константинос ударил в ладоши. Никакого гонга не было. Просто хлопок, и все началось.

Рамон действительно атаковал первым. Быстро, с правой, целясь в подбородок.

Я не успел отработать блок, просто отшатнулся.

Кулак прошел в сантиметре от уха. Толпа загудела.

— Бешеный! — крикнул кто-то сзади. — Ты что, спишь на ходу⁈

Нет, мысленно ответил я. Наблюдаю.

Рамон атаковал снова. И снова. Короткие серии, каждый раз с немного другого угла.

Я уходил, пропускал, снова уходил. Один раз пропустил нормально, в ребра, слева. Больно. Действительно больно. В мозгу появилось нечто похожее на панику.

Спокойно, сказал я себе. Ты видел этот бой раньше. Жилистый и медведь.

Жилистый работает скоростью. Медведь ждет своего момента.

Сейчас мне надо стать медведем.

Я начал пропускать намеренно. Не подставляться, нет, просто перестал убегать. Встал чуть устойчивее. Дал Рамону понять, будто я устал. Что я медленный и меня можно достать.

Рамон поверил. Они все верят, потому что это выглядит правдоподобно. Потому что это и есть правда. Я был медленнее. Но не настолько.

Он зашел с левого фланга, и вот тут я смог сделать то, что готовил все это время. Не я принял решение. За меня сработал рефлекс.

Резкий шаг вправо, смещение корпуса, и правая рука ударила коротко, без замаха, прямо в челюсть.

Рамон не упал сразу. Сделал шаг назад. Потом еще. Потом сел на задницу.

Толпа взорвалась криками.

Я стоял над ним и думал о том, что Геннадий Иванович Рябов только что отправил человека в нокдаун. В 1978 году. В подвале под прачечной в Бронксе.

Это было, подумал я, эффектно.

Рамон попытался встать. Не смог. Константинос хлопнул в ладоши один раз, коротко и быстро. Все.

В углу Рамону поднесли воду. Кто-то из пуэрториканцев у стены что-то крикнул, не злобно, скорее удивленно. Рамон отмахнулся, не без достоинства.

Константинос поймал мой взгляд и чуть кивнул. Мол, неплохо.

Я вернулся за занавеску. Сел на скамейку. Посмотрел на руки, они почти не дрожали.

Почти.

Между боями прошло минут двадцать. Толпа пила, курила, спорила о ставках. Кто-то принес тарелку жареных колбасок, и запах горячего мяса странно смешался с запахом крови и дыма.

Я сидел за занавеской, пил воду из ведра (решил не думать, откуда она), и думал о том, что у меня впереди еще два боя. И что первый, при всем уважении к Рамону, был разминкой.

Константинос заглянул за занавеску.

— Готов?

— Нет. Но это не имеет значения.

— Следующего зовут Шон Маккормик. Ирландец из Вудлона.

— Что о нем знаю?

— Много весит. Много бьет. Мало думает.

— Это диагноз или характеристика?

— По мне одно и то же. — Константинос уже уходил. — Он старше тебя лет на десять. И тяжелее килограммов на пятнадцать.

— Отлично. Что-нибудь ободряющее напоследок?

Он остановился. Подумал.

— Он медленный, — сказал Константинос. — Но если попадет, ты не встанешь.

— Это чтобы меня приободрить?

— Это для сведения. Приободрить за отдельную плату.

Занавеска опустилась.

Шон Маккормик вышел на пятак, и толпа, преимущественно итальянская, притихла. Не из уважения. А из почтительности.

Он был большой. По-настоящему большой, не так, как принято говорить о крепких парнях. Килограммов сто десять, не меньше, с руками, которые, казалось, были приделаны к плечам напрямую, минуя шею.

Рыжеватые волосы, стриженные коротко. Нос, не однажды переломанный, судя по рельефу, трижды. На скулах старые шрамы цвета слоновой кости.

Он посмотрел на меня. Без злобы, без азарта. Просто оценил расстояние.