Алим Тыналин – Винсент Иванович (страница 29)

К одиннадцати вечера у меня было сорок две тысячи.

Восемь тысяч за два часа. Неплохо. Осталось поднять еще восемь, и я могу идти домой, лечь спать и встать завтра утром живым и счастливым.

Уходи сейчас, сказал внутренний голос. Тот самый, который несколько лет профессионально предупреждал клиентов о деструктивных паттернах поведения.

Еще немного, ответил я ему.

К полуночи у меня было шестьдесят тысяч.

Это был момент, который, если бы я его описывал на приеме, назвал бы «точкой триггера». Когда человек выигрывает не просто достаточно, а больше, чем нужно, и именно тогда перестает играть ради цели и начинает играть ради самой игры. Потому что мозг регистрирует мысль о том, что «я не только достиг результата», а «я могу достичь еще больше».

Я видел тоже самое, когда наблюдал за тем рыжем парнем-ирландцем. Он уже выиграл достаточно, чтобы уйти довольным, но вместо этого хохотал и ставил больше, хлопая ладонью по столу.

Я подметил это в человеке с манжетами, который проигрывал и двигался все медленнее, будто не хотел, чтобы кончалось.

Я заметил это в себе.

Шестьдесят тысяч, Гена, сказал внутренний голос. Тебе нужно пятьдесят.

Разница в десять. Ты уже победил.

Еще один кон, ответил я.

Что интересно, я прекрасно знал, что происходит. Я мог поставить диагноз себе с точностью до запятой.

Патологическое влечение, фаза ажиотажа, снижение критического контроля на фоне серотониновой стимуляции. Все это я знал. Все это я объяснял клиентам. С примерами. С упражнениями. С домашними заданиями. И тем не менее поставил еще раз.

Потому что знать и остановиться это, как выяснилось, принципиально разные вещи.

К часу ночи у меня было уже сорок восемь тысяч.

Еще немного, и я отыграюсь. Еще чуть-чуть.

К двум у меня осталась тридцать одна тысяча.

К трем — восемнадцать.

В какой-то момент я встал из-за стола, прошел к стойке, взял воды и остановился. Смотрел на свои руки. Руки Винсента. Крупные, с разбитыми костяшками, татуировка-крест на запястье.

Это не мои руки, подумал я. Но деньги в них настоящие. И долг настоящий. И то, что со мной сделают завтра, тоже будет настоящим.

Я вернулся к столу.

В четыре утра рыжий ирландец все-таки проигрался. Не полностью, но серьезно. Хохот исчез.

Он сидел тихо, смотрел на карты, и в нем больше не было ничего от того человека, который вскакивал и хлопал соседей по плечу. Просто парень с пустыми глазами.

В половине пятого человек в дорогом костюме встал, аккуратно застегнул манжеты, поправил галстук и ушел. Не сказал ни слова. Не оглянулся. Опытный игрок, что сказать.

В пять я посмотрел на то, что осталось у меня.

Пятнадцать долларов и двадцать два цента.

Вот тебе и психолог.

Обратно в квартиру я шел пешком, потому что на такси жалко тратить остатки. Мусоровозы уже выехали собирать пакеты с мусором. Пьяный на ступенях подъезда многоэтажного дома пел что-то по-итальянски тихо, для себя, довольно мелодично.

Я шел и думал о том, что Геннадий Иванович Рябов, кандидат психологических наук, практикующий семейный терапевт с двадцатилетним стажем, только что проиграл в подпольном казино все до последнего цента. Ну почти.

Это было, пожалуй, рекордом даже по меркам Винни Ла Руссо.

В квартире я сел на кровать. Не лег, именно сел. Как тот человек в рабочей куртке, которого видел в углу заведения. Просто сидел. Держа руки на коленях.

Потом встал, прошел на кухню, поставил чайник. Чай был последним, что у меня еще было.

Итого пятнадцать долларов и двадцать два цента. Долг в пятьдесят тысяч перед людьми, которые не присылают напоминание на электронную почту.

Стук в дверь около десяти.

Я уже ждал. Не их конкретно, но чего-то похожего.

Двое. Один широкий, как платяной шкаф, другой жилистый с бегающими глазами. Оба в куртках, несмотря на жару. Оба с лицами, специально созданными для того, чтобы пугать людей.

— Ла Руссо?

— Зависит от того, с какой новостью вы приперлись.

— Нино Гальярди хочет тебя видеть. Сейчас же.

— У меня насморк, сильный, — я смачно сморкнулся в дверной проем. — И, возможно, начинается воспаление легких. Врач сказал: только постельный режим!

Жилистый моргнул. Такого ответа он, судя по всему, не слышал ни разу за всю карьеру.

— Нино сказал, что…

— Скажи Нино, — я начал закрывать дверь, — что я очень ценю его внимание к моему здоровью. И как только поправлюсь, сразу же с ним свяжусь. Лично!

— Но…

— Счастливо!

Дверь закрылась.

Я прислонился к ней спиной и прикрыл глаза.

Это, конечно, было умно, сказал внутренний голос.

— Знаю, — ответил я вслух.

Через несколько минут за дверью стихли шаги. Они ушли. Временно.

Нино не из тех, кто принимает насморк как уважительную причину. Вечером придут снова. Или завтра утром, вместе с другими людьми Пистолоцци. И тогда насморком уже не отделаешься.

Я вернулся на кухню. Чай давно остыл.

Осталось меньше суток. Денег ноль. Вариантов примерно столько же.

Я сидел и думал.

Это то, что я умею лучше всего. Не драться, не стрелять, не запугивать. Думать. Анализировать. Искать решение там, где его, казалось бы, нет.

Бывшая жена называла это «ты опять застрял в своей голове». Она была права. В голове у меня всегда было теснее, чем снаружи.

Итак. Деньги взять негде. Грабить нет ни времени, ни опыта, ни, честно говоря, желания. Просить не у кого. Тони в тюрьме. Анджела кидается подносами. Мать уже получила назад свои пять тысяч, и я не собираюсь их забирать.

Тупик.

Я встал. Прошел к окну. За стеклом шумела Маленькая Италия. Крики детей, проезжающие мусоровозы, кто-то ругался на соседа по пожарной лестнице. Солнце пробивалось сквозь низкие облака и делало все это чуть более терпимым, чем оно было на самом деле.

И тут я вспомнил. Не сразу. Сначала просто мелькнул образ: полутемный подвал, гул толпы, двое на бетонном пятаке. Запах опилок, пота и крови. Жилистый боец, который работал скоростью. Медведь, который умел ждать.

Это не драка. Это чистая психология.

Джорджи тогда сказал, что я Бешеный. До Мозгоправа меня звали Бешеным. И еще он говорил насчет того, что бойцам идет солидный процент со ставок.

Если выигрываешь, конечно.

Я обернулся от окна.