Алим Тыналин – Винсент Иванович (страница 27)

— Тот человек первый начал, — предположил я.

— Они всегда первые начинают, Винни. — Нино допил эспрессо и улыбнулся официанту. — Результаты жду через два дня.

Отлично! Это даже совпадает с крайним сроком долга перед Пистолоцци!

Меня едва не разорвал изнутри нервный смех.

— Устный доклад, мне лично… — добавил младший капо.

А потом встал, бросил на стол несколько долларов и ушел. Легко, не спеша, как человек у которого все идет по плану.

Я остался сидеть с недопитым эспрессо и довольно конкретным ощущением, что меня снова проверяют. Причем, очень не вовремя!

Часики тикали. Уже совсем скоро я либо расплачусь по всем долгам, либо стану… бывшим должником. В том смысле, что в живых меня может уже и не остаться…

Разузнав адрес ди Ромы, я замер, вглядываясь в бумажную карту Нью‑Йорка, которую купил на одном из газетных развалов. Google Maps и Яндекса тогда еще не было — только эта потрепанная схема с жирными линиями улиц и крошечными обозначениями домов.

Не так далеко отсюда, по дороге к «ставочнику», на Мэйтланд‑авеню жили мои родители. Вернее, родители Винсента Ла Руссо, но сейчас это было практически то же самое. Каюсь, уже давно их не посещал. Как‑то было не до них: все эти долги, дела, обстрелы, бандиты.

Вдобавок отец Винни на первый же взгляд показался мне достаточно неприятным человеком, если не сказать — тираном и деспотом, с тяжелой рукой и всеми признаками алкоголизма. Кажется, они с Винни только и делали, что ругались. В прошлый раз — уже при мне — вообще чуть до драки не дошло. Вовремя вмешалась набожная мать Винни, заклинала всеми богами, чтобы мы с отцом разошлись без крови. Такая вот итальянская семья.

Но к кому еще я мог теперь пойти, как не к своей семье, чтобы затем расквитаться уже с семьей Пистолоцци?

Я поднялся на третий этаж старого кирпичного дома. Позвонил. Дверь открыла пожилая хозяйка — в фартуке, с мукой на рукаве, будто только что отошла от плиты.

— Привет, ма!

— Винни! — ее лицо озарилось неподдельной радостью. — Наконец‑то ты пришел!

— Привет, отец! — я шагнул внутрь, заметив и его присутствие.

— Явился, — буркнул папаша из второй комнаты, не отрываясь от телевизора.

Классика. Уже понятно, что у нас с ним не было, да и вряд ли уж будет взаимопонимание. Что еще мог бы сказать мне обиженный жизнью итальянский алкоголик?

Впрочем, в этот раз что‑то поменялось. Отец говорил немного странно. С дополнительным напряжением что ли. Ну, бог с ним! Пусть напрягается. Это сейчас не моя забота.

Но и мать стала какая‑то немного другая. Как будто еще более тихая и набожная.

— Как дела, сынок? — спросила, приглашая меня к столу.

— Да потихоньку.

— Что‑то ты невесел!

— Да нет. Тебе показалось. Хотя…

И тут я рассказал все. Ну как все, без подробностей кровавых разборок и всякого такого. Но о том, что на мне висит долг. И что вернуть его я должен максимум послезавтра. И что если не верну… история умалчивает, что со мной будет.

— Сколько надо? — спросила мать.

— Еще пятнадцать тысяч.

У нее столько нет.

— Но есть пять тысяч, отложенных на… — она не договорила, пошла в соседнюю комнату и долго шебуршила там какими‑то вещами.

Я представил, как она пододвигает табуретку, извлекает со старых пыльных антресолей давнюю заначку, долго собирает нужную сумму, отсчитывая по доллару, по два, по пятерке — все, что было накоплено за годы.

— Вот, — наконец, принесла она.

И теперь уже я пересчитывал старые потертые купюры, не глядя ей в глаза. Мне стыдно. Хоть и перед чужой, де‑факто, матерью. Все равно. Хорошая набожная женщина. Чем она заслужила иметь такого сына?

Ровно пять тысяч. Не весь оставшийся мне долг, но уже что‑то. Треть от необходимого. Надо только придумать, где взять еще десять тысяч. До послезавтра.

Подняв глаза, я решился:

— Ма?

— Да, сынок…

— Тут такое дело. Нужны еще деньги… — как же тяжело разговаривать с родителями, чтобы одновременно и их не обидеть, и для самого себя сохранять иллюзию независимости. — Скажи, в теории, вы с отцом могли бы сходить сегодня или завтра в банк… и взять на себя кредит? Тысяч на десять?

С моей «неофициальной работой» я вряд ли мог рассчитывать на благосклонность банкиров. А тут вполне добропорядочная итальянская семья. Да, звезд с неба не хватают, но что‑то им могли бы там одолжить.

— Нет, Винни… — мать опустила глаза.

Нет, Винни⁈

Я почти возмущен. Что я значу для нее? Я любимый сын или кто? И «нет, Винни»⁈

— Почему? — даже семейному психологу в моем теле с трудом удалось скрыть раздражение.

— Понимаешь, сыночек… — мать не сразу подобрала нужные слова. — Мы уже взяли в долг все, что могли…

Опа. Неужто на то, чтобы отмазать меня от тюрьмы? Или еще от чего‑то? На блудного сына по имени Винни Ла Руссо это очень даже похоже.

— Это я виноват? — на всякий случай я переспросил.

— Нет.

— Тогда кто?

— Отец…

Что «отец»? Мать, не говори загадками!

— Отец болен… Мы не хотели тебе говорить.

Болен? Господи… Ну хоть не я во всем этом виноват! Или?..

— Что с ним?

— Опухоль. В печени.

Вот же. Блин…

— Поэтому он сам не свой в последнее время.

Черт. Я‑то думал, он всегда такой был.

— Раньше он был другим, — мать как будто ответила на мой немой вопрос.

Да понял я, понял…

— Как и ты, — добавила она. — Вы с ним очень разные. Но в чем‑то очень даже похожи.

Возможно.

Я прислушался к тому, как отец за стенкой смотрит телевизор. НХЛ. «Нью‑Йорк Айлендерс» против «Филадельфии Флайерс». Болел он, ясное дело, за «наших», нью‑йоркцев. Настоящий американский батя. Также, как мой реальный когда‑то болел за ЦСКА.

— Но что мы можем сделать? С ним что‑то можно сделать? — спросил я.

— Не знаю. Нужны очень и очень большие деньги на обследования и лечение.

— Понятно…

Хотя что я могу сделать? Сам в долгах, как в шелках! Но все равно…