Алим Тыналин – Винсент Иванович (страница 23)

И о том, что в машине с дырой вместо заднего стекла я сидел именно в таком качестве. Если бы пуля ушла на пять сантиметров ниже, никто не стал бы выяснять, кто такой Винсент Ла Руссо и куда он делся.

Нужен статус. Нужно что-то конкретное для семьи. То, что нельзя проигнорировать.

Скрипач закончил. Зал захлопал, негромко и одобрительно.

Я взял со стойки стакан воды, выпил.

— Винни, — окликнул Марио от бара. Голос чуть мягче, чем обычно, виски сделал свое дело. — Толстяк это запомнил. То, что ты заметил первым. Он все запоминает. Просто виду не показывает.

Я кивнул.

— Это ты к чему?

— Ни к чему, — Марио пожал плечами. — Просто говорю.

На улице было уже по-настоящему темно. Нью-Йорк летней ночью пах горячим асфальтом и жареной едой из открытых окон, кто-то готовил поздно, кто-то просто не закрывал окна, потому что жара не думала отступать даже после заката.

Джорджи ждал меня. Он всегда откуда-то знал, когда я появлюсь, это его отдельный, необъяснимый талант.

— Слышал, постреляли немного, — сообщил он с видом человека, который узнал о небольшом дождике в соседнем городе.

— Немного, — подтвердил я.

— Ничего, бывает. — Он потянулся, зевнул. — Мне тут надо кое-что забрать. На Уэстчестере. Составишь компанию?

— Далеко?

— Пешком минут двадцать. Или на метро одну остановку.

— Пошли пешком, — сказал я.

Ходьба — единственный способ думать в Нью-Йорке. Метро думать не давало, там шум, толкотня, запах, который мешает анализировать.

Мы шли по Уэстчестер-авеню. Улица была живой даже в этот час, продуктовые лавки еще открыты, у входа в бар стояли несколько мужчин. Кто-то играл на гитаре прямо на тротуаре, неплохо играл. Фонари светили через один, остальные давно перегорели и давно никого не удивляли.

Я шел и думал об утечке. О том, кто из троих знал маршрут. О том, что в этом мире информация стоит столько же, сколько жизни, а иногда и больше.

А потом мы завернули за угол, и я услышал кое-что еще.

Крики толпы, не испуганные, а совсем другие, азартные, с тем особым надрывом, который бывает только, когда люди смотрят на чужую боль и называют это развлечением.

— Сюда, — Джорджи свернул к лестнице, уходящей вниз, под уровень улицы.

Подвальная дверь, металлическая, без таблички, с маленьким смотровым окошком.

Джорджи постучал определенным образом, три удара, пауза, два.

Окошко открылось. Закрылось. Дверь открылась.

Внутри было темно, шумно и жарко, жарче, чем на улице, хотя казалось бы, куда еще. Мы спустились по короткому коридору и оказались в большом подвальном помещении.

Когда-то здесь, судя по остаткам стеллажей вдоль стен, был склад. Теперь стеллажи сдвинули к стенам, а в центре, на бетонном полу, расчищенном и посыпанном опилками, стоял пятак.

Никакого ринга. Никаких канатов. Никаких правил, судя по тому, что я увидел.

На ринге два человека. Один высокий, жилистый, чернокожий, двигался легко и быстро, явно с боксерским прошлым. Второй пониже, но тяжелее, с разбитой губой, из которой на подбородок капала кровь, двигался как медведь, которого разозлили, медленно, тяжело, но когда доходило до удара, вкладывал в него все.

Вокруг пятака человек сорок, может чуть больше. Стояли плотно, некоторые на деревянных ящиках, чтобы видеть лучше. Кричали. Деньги переходили из рук в руки с той деловитостью, которая свидетельствует об отлаженном процессе.

Жилистый сделал ложный выпад, медведь повелся, подался вперед, и получил хук справа, от которого качнулся, но устоял. Толпа взревела.

Джорджи уже нашел своего человека, какой-то тип у стены, они обменялись парой слов, конверт перешел из рук в руки. Быстро и деловито, как передают ключи от машины.

— Пошли? — Джорджи кивнул на выход.

Я не двинулся.

Я смотрел на пятак.

Тело транслировало новые, неизвестные мне раньше ощущения. Не страх, не отвращение, что-то другое, более древнее и более конкретное.

Легкое напряжение в плечах. Непроизвольно изменившийся баланс, чуть больше веса на переднюю ногу. Кулаки, сжавшиеся сами собой, без всякой команды сверху.

Тело Винсента помнило это место. Может, не именно этот подвал, но такие места. Запах, звук, ощущение пространства, где правила простые и понятные.

Медведь наконец достал жилистого, нанес тяжелый удар в корпус, тот согнулся, отступил. Толпа снова взревела, теперь уже в пользу медведя.

Геннадий Рябов смотрел на это с тем профессиональным интересом, с которым он смотрел на все.

Два человека. Один явно техничнее, второй сильнее физически. Жилистый компенсирует скоростью, работает первым номером, заставляет медведя тратить силы на преследование.

Но медведь умнее, чем кажется, он не гоняется, он ждет. Пропускает удары. Ждет своего момента.

Это не драка. Это чистая психология.

— Мозгоправ, — позвал Джорджи.

— Секунду.

— Здесь нечего смотреть.

— Мне интересно, — сказал я.

Джорджи помолчал, потом встал рядом. Тоже посмотрел.

— Кто организует бои? — спросил я.

— Грек один. Константинос. Меняет адреса. Но неизменно платит Пистолоцци за право работать.

— Хорошо платит?

— Достаточно, — Джорджи пожал плечами. — А бойцам процент со ставок.

Если выигрываешь, конечно.

На пятаке медведь наконец дождался своего момента. Жилистый чуть зазевался, и получил удар, который я почувствовал физически, даже на расстоянии, через несколько рядов людей. Жилистый упал. Попытался встать, и не смог. Толпа взорвалась.

Деньги снова пришли в движение.

— Пошли, — сказал Джорджи. — Нечего здесь торчать.

Я с трудом оторвался от зрелища. Повернулся к выходу.

— Ты же не думаешь про это? — сказал Джорджи за спиной. В голосе было что-то среднее между предупреждением и любопытством.

— Нет, — сказал я.

Мы пошли к выходу.

В коридоре было тихо, рев толпы оставался позади, глухой и далекий. Под ногами хрустела какая-то труха. Лампочка под потолком мигала через раз.

Я думал о том, что сказал Нино. О статусе соучастника. О том, что семья в любой момент может отказаться от меня. О том, что нужно что-то конкретное.

А еще я думал о том, что в этом подвале платят. Хорошо платят. И что никакого Нино там нет, никакого Толстяка, никакой иерархии, никаких маршрутов с утечками.

Просто ты и другой человек на бетонном пятаке.

Тело Винсента все еще помнило этот запах. Опилки, пот, кровь.