Алим Тыналин – Винсент Иванович (страница 22)

Марио свернул на Морнинг-сайд-авеню. «Плимут» свернул тоже, не сразу, выждал секунд пять, потом повторил маневр. Профессионально. Или старательно.

— Марио, — сказал я.

— Чего?

— Синий «Плимут». Через две машины позади. Идет за нами от самой Уиллис.

В зеркале заднего вида мелькнул взгляд Марио, быстрый, профессиональный.

— Не выдумывай, — сказал он через секунду. — Просто едет.

— Просто едет ровно в двух машинах позади уже три поворота подряд.

Зуб повернул голову. Посмотрел в заднее стекло молча.

— Бывает, — сказал Марио, но голос стал на полтона тише.

Я откинулся на спинку сиденья. Ладно. Бывает так бывает.

Еще два квартала. «Плимут» не отставал.

— Марио.

— Слышу тебя.

— Теперь ты тоже видишь.

Пауза.

— Вижу, — сказал он коротко.

И сразу, без предупреждения, резко крутанул руль, уходя в узкий переулок между складским зданием и кирпичной стеной. «Гэлакси» качнулся, мадонна на приборной панели описала круг и вернулась на место. Зуб молча достал пистолет и держал его стволом вниз, не угрожающе, просто наготове, как человек, у которого это условный рефлекс.

— Держитесь, — бросил Марио.

Переулок был узким, с выбоинами, вдоль стен ряды мусорных баков. Марио ехал быстро, слишком быстро для этого пространства, но уверенно, он явно знал здесь каждую кочку.

Я обернулся. «Плимут» тоже вошел в переулок. Но на этот раз дистанцию уже не выдерживал, нагонял.

— Быстрее, — сказал Зуб. Первое слово за весь вечер.

— Знаю, — ответил Марио сквозь зубы.

Переулок кончился, мы выехали на небольшую площадь, которую я бы назвал дворовой территорией, если бы дворы в Бронксе хоть немного напоминали петербургские. Здесь это просто кусок асфальта между тремя зданиями, с торчащей посередине ржавой водонапорной колонкой и несколькими припаркованными грузовиками.

Марио выжал газ. Грузовики проплыли мимо с обеих сторон, вплотную. Я непроизвольно вжался в сиденье. Зуб смотрел назад, не отрываясь.

Потом раздался выстрел.

Заднее стекло разлетелось внутрь, не взрывом, а как-то буднично, рассыпавшись мелким крошевом по сиденьям и по нам. Я почувствовал легкий порез на щеке, от осколка стекла, не пули. Пуля ушла выше, в металл крыши.

— Все живы? — спросил Марио, не оборачиваясь.

— Живы, — сказал я.

Зуб молча кивнул.

— Хорошо.

Марио свернул еще раз, потом еще, и через две минуты мы уже ехали по обычной улице, в обычном потоке, как будто ничего и не произошло. «Плимут» исчез где-то позади.

Мадонна на приборной панели все также покачивалась.

Я потрогал щеку. Порез маленький, уже почти не кровил. Где-то в глубине памяти Винсента мелькнуло что-то похожее на привычку: не первый раз, тело знало, что делать, когда от выстрела летит стекло. Пригнуться, не паниковать, ждать команды.

Геннадий Рябов в этот момент хотел бы выйти из машины, сесть на обочину и спокойно переосмыслить свои жизненные решения. Но Геннадий Рябов был в Бронксе в 1978 году, в машине с дырой вместо заднего стекла и двумя итальянцами, один из которых только что убрал пистолет за пазуху с таким видом, будто убирает расческу.

— Феррара, — сказал Марио. Не предположил, а подтвердил.

Зуб хмыкнул. Что-то в этом звуке означало согласие.

— Знали маршрут, — добавил Марио.

Больше никто ничего не сказал до самого конца поездки.

Деньги передали без проблем. Получатель, пожилой мужчина в очках, в квартире на втором этаже дома на Пеллэм-паркуэй, молча пересчитал содержимое сумки, кивнул и закрыл дверь. Марио расписался в каком-то бумажке, я не смотрел в какой. Зуб стоял в коридоре и молчал.

Обратно ехали по-другому маршруту. Без хвоста.

Наверное, отчитаться перед Толстяком Марио мог сходить и один. Но в последнее время я не доверял почти никому. Подумал, что этот разговор, где наверняка начнут и меня поминать всуе, лучше услышать из первых уст.

Клуб «Везувий» жил своей вечерней жизнью. В главном зале играла музыка, что-то итальянское, живое, скрипка и мандолина, несколько пар топталось у дальней стены.

За столиками сидели мужчины, пили вино, говорили негромко. Запах кухни, томатный соус, чеснок, что-то тушеное, смешивался с сигарным дымом и образовывал ту особенную атмосферу, которую не создашь искусственно. Она либо есть, либо ее нет.

Толстяк был в задней комнате. Как всегда за столом, с сигарой, с тем же выражением лица, которое я видел здесь в прошлый раз. Спокойный снаружи, расчетливый внутри.

Да, Рэй Эспозито не хотел меня видеть на протяжении нескольких недель, пока я не верну семье долг. Но, видимо, сейчас был особый случай, и он капо даже не вспомнил о нашем предыдущем разговоре.

Марио коротко доложил. Деньги доставлены. Кто-то упал на хвост. Выстрел. После чего заткнулся. Конец доклада.

Толстяк слушал, не перебивая. Потом посмотрел на меня.

— Это он заметил их в начале?

— Он, — подтвердил Марио, раньше чем я успел открыть рот.

Толстяк перевел взгляд обратно на Марио. Потом снова на меня. Долго смотрел.

— Откуда Феррара узнал этот маршрут? — спросил он, но не меня, а просто не обращаясь ни к кому конкретно.

— Утечка, — сказал я.

— Сам вижу, что утечка, — спокойно ответил Толстяк. — Откуда?

— Маршрут знали трое. Нино, Марио и Зуб.

В комнате стало очень тихо. Марио посмотрел на меня с тем выражением, которое можно было интерпретировать по-разному, от «ты только что подписал себе приговор» до «я бы сам так не рискнул».

Толстяк не изменился в лице.

— И? — произнес он после паузы.

— И я, — добавил я ровно. — С сегодняшнего утра.

Еще одна пауза. Толстяк докурил сигару до конца, придавил ее в пепельнице. Посмотрел на меня тем самым взглядом бухгалтера, как будто оценивал, сколько я буду стоить в графе «расходы и доходы».

— Ты что, умнеешь, Винни?

— Стараюсь.

— Плохо стараешься, — сказал он без интонации. — Хорошо, это когда маршрут знают только трое, и все трое свои. — Он встал. — Ладно, я разберусь. Идите.

Мы вышли в зал. Марио сразу пошел к бару, молча, с видом человека, которому нужна выпивка. Зуб растворился в толпе.

Я остановился у стены. Скрипач в углу перешел на что-то медленное, почти печальное. Несколько пар у дальней стены покачивались в такт.

Я думал о том, что сказал Нино. Соучастник. Расходный материал. Тот, от кого отказываются без объяснений.