Алим Тыналин – Винсент Иванович (страница 21)

Нино Гальярди назначил встречу в час дня, в кафе на Артур-авеню, в самом сердце итальянского Бронкса, там, где на веревках между домами сохло белье, а запах свежей моцареллы из соседней лавки конкурировал с выхлопами грузовиков.

Передав поручение, Джорджи поспешил дальше, сказав, что ему надо забежать еще в кучу мест. Брехун.

А кафе называлось «Да Лука». И выглядело так, словно его интерьер застрял в 1955 году и с тех пор не менялся. Клетчатые скатерти, фотографии Неаполя на стенах, пожилой официант с такими пышными усами, что они, казалось, жили отдельной жизнью.

За угловым столиком сидел человек лет сорока, худощавый, жилистый, в светлом льняном пиджаке, который явно стоил больше, чем весь мой нынешний гардероб. Темные волосы, аккуратные усики, взгляд человека, который знает себе цену.

Нино Гальярди.

Память Винсента на этот раз сработала прилично. Младший капо семьи Пистолоцци. Умный, осторожный, предпочитает договариваться там, где другие предпочитают давить. В иерархии на ступень ниже Толстяка, но с амбициями. Толстяк это знает и не любит Нино примерно так же, как не любит сквозняки, то есть постоянно и безрезультатно.

— Винни, — сказал Нино, когда я сел. — Слышал о складе. Неплохо провернул.

— Спасибо.

— Нестандартно, — добавил он. Тон был нейтральным, но я уловил в нем что-то, не совсем одобрение, но интерес. Тот особый интерес, с которым умные люди смотрят на неожиданные решения.

Нино пил эспрессо, маленькими глотками, не торопясь. На столе перед ним лежала сложенная газета, которую он, судя по всему, уже прочитал, но не убрал, как реквизит, создающий образ человека, у которого все под контролем.

Я тоже пил эспрессо. Молчал и ждал.

Это была еще одна вещь, которой меня научила профессия. Иногда самое умное, что можно сделать в разговоре, это не говорить ничего. Люди не переносят тишины. Они ее заполняют. И в том, чем они ее заполняют, обычно и содержится все самое важное.

Нино тишину переносил хорошо. Это говорило о многом.

— Сегодня вечером, — сказал он наконец, не поднимая глаз от чашки. — Перевозка. Маршрут простой, Бронкс, из конца в конец. Наличные. Двадцать, может двадцать пять минут, если без пробок.

— Сколько людей?

— Трое. Ты, Марио и Зуб.

Марио я видел пару раз в клубе «Везувий». Вроде бы. Крепкий мужик лет тридцати пяти, с лицом профессионального боксера и манерой держаться человека, который всегда ожидает удара. Зуб известен мне только по имени, от Джорджи, молчаливый, но надежный, хотя зубов у него действительно не хватает, вот откуда прозвище.

— Понятно, — сказал я.

— Это несложно, — добавил Нино. И я почувствовал в этой фразе не столько успокоение, сколько предупреждение. Несложно, значит, провалить это было бы особенно стыдно.

Официант принес вторую порцию эспрессо, которую Нино не заказывал, но которая, видимо, появлялась автоматически. Старый итальянский бар, там всегда знают, кому когда нести кофе. Это тоже своего рода иерархия.

Слово само собой всплыло в голове, и, судя по тому, что произошло дальше, Нино Гальярди умел читать мысли. Или просто давно ждал этого момента.

— Ты понимаешь, где находишься? — спросил он.

Я поднял глаза.

— В смысле?

— В семье. В иерархии. — Он наконец посмотрел на меня, внимательно, без выражения, как смотрит человек, которому важно убедиться, что его поняли правильно. — Ты знаешь, кто ты?

Я знал, разумеется. Но на всякий случай промолчал, пусть говорит сам. Люди всегда объясняют лучше, когда чувствуют, что их слушают.

— Ты соучастник, — сказал Нино. — Не солдат. Соучастник. «Приятель», если хочешь. — Он произнес это последнее слово без иронии, просто констатируя факт. — Знаешь, что это значит?

— Догадываюсь.

— Нет, — он покачал головой. — Ты думаешь, что догадываешься. Поэтому я объясню.

Он отставил чашку. Сложил руки на столе.

В семье Пистолоцци, как и в любой другой семье Нью-Йорка, структура была простой и железной, именно в том смысле, в каком железо не гнется. Внизу soggetti, причастные, соучастники. Те, кто выполняет работу, знает людей, крутится рядом. Им платят. Их используют. Но они не приняты. У них нет присяги. У них нет защиты. Если что-то пойдет не так, семья от них откажется без малейших колебаний, как отказываются от инструмента, который сломался в неудобный момент.

Выше — soldati, солдаты. Made men. Люди, прошедшие ритуал посвящения: omertà, кровь, свеча, сожженный образок святого. После этого ты в семье. Навсегда. Тебя нельзя убить без разрешения комиссии. Тебя не сдадут просто так. Ты под защитой.

Еще выше capodecina, капо. Командует десятком солдат, иногда больше. Отвечает за свою группу, докладывает наверх, получает свою долю со всего, что происходит на его территории.

Над капо — sottoсаро, андербосс. Правая рука.

И на вершине — boss di tutti boss, хотя этот титул в 1978 году уже был скорее историческим. Конкретно в семье Пистолоцци наверху сидел Альдо «Малыш» Пистолоцци, сын старого дона, принявший власть год назад после смерти отца.

Все это Нино изложил ровным голосом, без украшений, как излагают правила игры человеку, чтобы потом с него же спросить за их нарушение.

— Прежний Винни сидел внизу уже давно, — добавил он под конец. — Слишком давно. Его не брали, потому что ему не доверяли. Слишком горячая голова. Слишком непредсказуем. — Пауза. — Но в последнее время говорят, что ты изменился.

— Говорят?

— Говорят, — подтвердил он нейтрально. — Я не знаю, правда ли это. Сегодня вечером посмотрим.

Он достал из кармана пиджака небольшой листок, адрес, написанный от руки, без имен. Положил на стол, придавил пальцем.

— Семь вечера. Вот куда тебе надо явиться. Марио будет ждать.

Взял газету и встал. Бросил на стол несколько долларов, аккуратно, не демонстративно, как человек, который привык, что за него платят, но делает это сам из принципа.

— И Винни, — он уже уходил, но остановился у двери. — Не геройствуй. Просто сделай, что я тебе сказал.

Дверь закрылась. Официант с усами убрал чашки. За окном Картер что-то говорил про инфляцию.

Я сидел и смотрел на листок с адресом.

Соучастник.

Расходный материал.

В Петербурге я был кандидатом наук, практикующим психологом с двадцатилетним стажем и собственным кабинетом с лепниной на потолке. Здесь я был соучастником без присяги и без защиты, которого в любой момент могли использовать и выбросить, и никто не обязан был даже объяснить, почему.

Я взял листок. Убрал в карман.

Надо поработать на семью. Хотя сколько у меня осталось до возвращения долга ей же? Неделя, не больше, если я ничего не путаю…

Марио ждал ровно в семь, у припаркованного темно-зеленого «Форда Гэлакси» на углу Уиллис-авеню, курил, глядя в никуда с видом человека, которому все равно, придут за ним или нет. Зуб стоял рядом, прислонившись к стене, широкий, почти квадратный, в рабочей куртке, несмотря на июльскую жару.

Улыбнулся, когда я подошел, и стало видно, почему его так зовут. Трех зубов справа действительно не хватало. Впрочем, это его, судя по всему, нисколько не беспокоило.

— Мозгоправ, — сказал Марио вместо приветствия. Кличка уже прилипла, Джорджи постарался. — Слышал о тебе.

— Хорошее или плохое?

— Разное, — он бросил окурок, раздавил каблуком. — Ладно. Едем.

Я сел сзади, Зуб рядом. Марио за рулем. «Гэлакси» был старый, с продавленными сиденьями и запахом чужого табака, въевшимся намертво. На приборной панели болталась маленькая пластиковая мадонна на присоске, она покачивалась на каждой кочке, благословляя нас на дело.

Сумка лежала в багажнике. Я не спрашивал, сколько там. Не мое дело.

Ехали молча. Бронкс в семь вечера жил своей переходной жизнью. Рабочий день закончился, ночная суета еще не началась.

На тротуарах стояли группками мужчины в расстегнутых рубашках, пили пиво из бумажных пакетов. У продуктовой лавки на Третьей авеню выстроилась небольшая очередь: завезли что-то свежее. Двое мальчишек лет двенадцати гоняли жестяную банку по тротуару, заменяя ею футбольный мяч, которого не было.

Я смотрел в окно.

Именно так я и работал раньше, наблюдал. На консультациях, в метро, в очередях.

Люди в своем обычном существовании, не подозревающие, что за ними кто-то наблюдает. Это не слежка и не любопытство, это что-то вроде профессиональной деформации, которая давно перестала отличаться от просто способа смотреть на мир.

Синий «Плимут» появился на перекрестке Уиллис и Сто сорок девятой.

Я не сразу его опознал. Просто обратил внимание, что машина вписалась в поток слишком аккуратно, держа дистанцию ровно на две машины позади нас. Не ближе, не дальше. Как будто кто-то рассчитал оптимальное расстояние и строго его придерживался.

Я молчал еще квартал. Наблюдал.