Алим Тыналин – Винсент Иванович (страница 19)

Полежав еще пару минут, я отправился на кухню.

Анджела стояла у плиты в том же халате в цветочек, только теперь застегнутом на все пуговицы и с аккуратно собранными в хвост волосами. Официантка снова была при исполнении. Она обернулась и посмотрела на меня с тем выражением, которое мысленно я обозначил как «ну и что это было?»

— Садись, — сказала она. — Яичница почти готова.

Я сел.

Анджела поставила передо мной тарелку. Яичница была простой, два яйца, немного лука, чуть подгоревшая по краям. Именно такой, какую делают люди, готовящие не ради удовольствия, а потому что просто надо есть.

Я ел. А она сидела напротив и все это время смотрела на меня. Как будто повторяла снова и снова: а ты странный, Винни…

А когда я закончил, сказала без какого-либо особого приятия, которое мог бы ожидать мужчина после прошедшей ночи:

— Тебе нужно уходить.

— Хмм. Конечно. А тебе что-нибудь нужно? — решил спросить я напоследок.

— Ничего, — ответила она.

Женщины иногда говорят «ничего», имея в виду что-то очень конкретное. Я это знал из прошлой жизни. Но лишний раз переспрашивать не стал. В голове уже были долги и разные другие проблемы.

— Спасибо за кофе, — бросил я уже в дверях.

— Он был отвратительный, — был ответ.

Ох, уж эти женщины…

Но мне нужно было работать. Чтобы погасить долг перед Пистолоцци. И иметь возможность… иметь этих самых женщин. А не скурвиться где-нибудь на итальянском кладбище Нью-Йорка. В лучшем случае. В худшем — в обычной придорожной канаве, или в обычном бетоне на какой-нибудь неприметной стройке. Уж что-то, а хоронить мафия умеет.

От мыслей о женщинах Винсента Ла Руссо я перешел к мыслям о долге. Но и там тоже была женщина. Некая Луиза «Цыганка» Мартинелли. Почему Цыганка? И почему с итальянской фамилией Мартинелли? Это мне предстояло выяснить.

Но, разумеется, подробности ее биографии меня интересовали постольку-поскольку. Главное — она была должна Пистолоцци! Судя по записям из записной книжки Тони — 4200 баксов, со сроком возврата в неделю. Неделя. Когда ты кому-нибудь должен, и у тебя остается всего неделя — это плохо. Но когда тебе должен кто-то другой, и у него впереди еще целая неделя, а тебе до зарезу нужны деньги — это… тоже плохо!

В любом случае я отправился по указанному адресу, чтобы оценить степень драматизма ситуации на месте.

Снова Бронкс. Гранд‑авеню встретила шумом и суетой. Впрочем, как я уже понял, она не сильно отличалась и от прочих нью-йоркских улиц, заселенных в основном итальянцами и прочими понаехавшими. Многоэтажные дома, узкие тротуары, вывески на нескольких языках. Квартира 3B находилась на третьем этаже старого здания с облезлой штукатуркой и скрипучими ступенями.

Я поднялся, постучал, потом сделал это сильнее. Ведь я должен был не просить, а требовать, я же гангстер в конце-то концов! После чего за дверью, наконец, послышались чьи-то шаги. Дверь лишь немного приоткрылась, она была на цепочке. А в щели показалось незнакомое женское лицо.

Совсем не цыганка.

Блондинка с аккуратно уложенными локонами, в шелковом халате цвета лаванды. Акцент — даже не итальянский. Что‑то южное… Одесса? Кишинев? Что-то такое.

— Вы кто? — спросила женщина настороженно.

— Винсент Ла Руссо, — я красиво склонил голову, для прежнего итальянского дуболома это был верх такта и деликатности.

— От Пистолоцци⁈ — воскликнула она тут же.

И едва не захлопнула передо мной дверь.

Но я был настойчив. И поспешил поставить куда нужно ногу.

— Нет, я не от семьи Пистолоцци. Вернее, я очень уважаю дона и мы с ним выросли вместе… Но в данный момент я не представляю семью. Я — друг. И пришел вам помочь.

«Цыганка» замерла. Глаза расширились. Из них едва не брызнули слезы.

Ну вот… Прямо как на психотерапевтических сеансах в Питере.

А мне приходилось лавировать. Впрямую же я не мог взять с нее деньги. В конце концов, 4200 у.е. она была должна не мне, а моей банде. И не прямо сейчас, а через неделю. Нужно было что-то придумать. Или… Позволить говорить ей!

— Вы хотели меня о чем-то предупредить? — предположила она.

— Ну, разумеется! — согласился я.

— О чем?

— Мне кажется, для этого я должен пройти внутрь.

Своему голосу я попытался придать немного эмоциональный и несколько бархатистый оттенок. Женщины такое любят. «Цыганка» не стала исключением. И пустила меня внутрь.

— Предупредить о чем? — повторила она, когда мы уселись, обложившись мягкими подушками в ее гостиной. И я успел немного осмотреться по сторонам, пока она готовила кофе.

Внутри все было очень скромно. Как будто… человек скрывал свое истинное богатство. А если вспомнить приписку в записной книжке Тони «держит ПОДПОЛЬНЫЙ игорный дом и боится рейдов», все вставало на свои места.

— О том, что срок подходит. Неделя. А вы не готовы, — улыбаясь, отметил я, попивая чай.

— Кто вам это сказал⁈ — она нервно облизнула губы.

— Я же сказал, в данный момент я работаю не на, но… с Пистолоцци, — пояснил я терпеливо, продолжая улыбаться. — Но важно только то, что я знаю о вашей проблеме. И хочу вам помочь.

Она помолчала.

— У меня впереди еще ЦЕЛАЯ неделя, — наконец, выдавила из себя.

— Это правда, — согласился я.

А мысленно чуть не сломал себе голову, думая, какой тактики придерживаться дальше.

— Однако я знаю не только про сумму и про срок возврата долга, но и про другие вещи, — прозрачно намекнул я.

А женщина чуть не опрокинула чайник с чаем:

— Какие вещи⁈

Я испытал эффект дежавю.

Похожим образом вела себя одна петербурженка на моем приеме месяца три назад. Так, с ней я себя вел так…

— Луиза… Разумеется, у каждого есть свои скелеты в шкафу, и у вас, и у меня, — тут я точно не соврал! — однако ваши секреты могут представлять определенный интерес не только для нас с вами и даже не только для Пистолоцци, но и для других самых разных заинтересованных персон…

— Вы на что это намекаете⁈

Я вздохнул. Неужели самой нельзя догадаться?

— Ну, хотя бы на подпольный игорный дом, который прячется за этим скромным фасадом. Ладно, если о нем знал бы только я. Но если полиция узнает…

— Они не узнают! — Луиза вскочила. — Я все продумала!

— Продумали, — кивнул я. — Но вы же понимаете: рано или поздно кто‑то проговорится. Или кто‑то решит на вас нажиться. Или… — я сделал театральную паузу. — … семья Пистолоцци решит, что вы слишком проблемная клиентка. И передаст ваш долг кому‑то еще. Кому‑то менее… деликатному.

Она снова села. Руки дрожали. По щекам текли слезы.

Ну нет… Один в один с той, что в Петербурге. В прошлый раз я дал ей выговориться.

— Не плачьте, — рука итальянского гангстера протянула «цыганке» салфетку. А психолог в его теле добавил: — Выговоритесь. И сразу станет легче.

Собеседница посмотрела на меня с каким-то прищуром. Обычные бандосы так не разговаривают. Но, видимо, почувствовала ко мне какую-то человеческую симпатию, и началось…

— Мой муж… — начала она. — Он все проиграл. Все-все, понимаете⁈ Наше совместно нажитое состояние, дом, даже машину. А я… я должна была что‑то делать. И я открыла этот клуб. А теперь… теперь я в долгу у Пистолоцци, и они… они…

Она закрыла лицо руками.

А я даже приобнял ее.

Работает. Пусть говорит дальше. Пусть сама подскажет решение.

И хотя я провел у «Цыганки» значительно больше времени, чем расчитывал, за счет эмоциональной связи нам удалось договориться о следующем: