Алим Тыналин – Винсент Иванович (страница 18)

Бруклин. Наконец, доехал и до этого района Нью-Йорка. С географией у психолога Рябова отныне будет полный порядок. За моей спиной жил своей обычной ночной жизнью Бруклин. Где-то на соседней улице надрывалось радио. Элвис, кажется, или что-то похожее, неразборчиво и гулко, как из другой комнаты. Пах асфальт, нагретый за день и теперь медленно отдающий тепло ночному воздуху. Под фонарем у угла двое мужчин в майках играли в кости прямо на капоте «Бьюика». Не спеша, как будто им некуда было идти и незачем торопиться. Один засмеялся чему-то. Громко, без причины, просто потому что был жив и ему было хорошо.

Я ему позавидовал.

Дверь открылась раньше, чем я успел постучать.

Анджела стояла на пороге. Без фартука, без таблички с именем, без той конкретной брони, которую она надевает за барной стойкой вместе с рабочей формой. Просто девушка, в старом халате в мелкий цветочек, явно купленном не ради красоты, с распущенными рыжими волосами и выражением лица, которое я, профессионал с двадцатилетним стажем, классифицировал бы как «сложный случай, требующий осторожного подхода».

— Поздновато явился, — сказала она.

— Знаю.

— Я уже ложилась.

— Вижу.

Она посмотрела на бутылку. Потом на меня. Потом снова на бутылку, с тем особым женским взглядом, который одновременно оценивает и осуждает, но при этом уже видно, что она приняла какое-то решение.

— Это кьянти?

— Лучшее, что нашлось у Тони. Не спрашивай, как оно ко мне попало.

— Я и не спрашиваю, — сказала она. И чуть отступила в сторону.

На языке Анджелы, как я уже успел выучить, это означало «входи, но не думай, что я тебе рада».

Я вошел.

Квартира была маленькой и чистой той особой чистотой, которая достигается не деньгами, а упрямством. Все на своем месте, все аккуратно, и при этом видно, что долларов здесь немного и никогда особо не было.

Занавески на окне выцветшие, но выглаженные. Стол накрыт скатертью с вышитыми по краям цветами, явно чья-то работа, не купленная. На подоконнике горшок с геранью, пышной и совершенно неуместной среди всего этого бруклинского пейзажа за стеклом.

И запах. Корица или что-то похожее. Может, что-то печеное, уже остывшее, оставшееся от другого времени суток. После недели, проведенной в барах, подворотнях и душных комнатах, где пахло табаком, дешевым виски и чужим страхом, этот запах ударил мне в ноздри как искупление.

Я поставил бутылку на стол. И огляделся.

Память Винсента, как обычно, услужливо подкинула несколько обрывков. Вот он сидит здесь же, за этим же столом, пьяный, что-то орет. Вот она швыряет в него чем-то, кажется, полотенцем, а не тарелкой, но поручиться не могу. Вот они оба смеются над чем-то, чего я уже никогда не узнаю, потому что это было их воспоминание, а не мое.

Анджела прошла на кухню. Я слышал, как она открывает шкафчик и достает бокалы. Звук был домашним и очень конкретным. Таким, которого мне, оказывается, и не хватало.

— Садись, — сказала она, не оборачиваясь. — Не стой столбом посреди комнаты.

Я сел. На стул у окна, к которому, судя по потертости подлокотников, привык кто-то крупный. Видимо, Винсент сидел здесь часто. Или вообще какой-то совсем другой мужчина из долгой истории этой квартиры.

За окном Бруклин продолжал жить своей жизнью… Но я об этом уже говорил.

Анджела открыла бутылку без штопора, ловко, как человек, который делал это много раз. Села напротив. Налила обоим.

Мы не чокались. Просто выпили, каждый сам по себе.

Вино было кислым. Тони, при всем уважении, не разбирался в кьянти.

— Ты опять влип во что-то, — она впервые посмотрела на меня, вернее, заглянула куда-то внутрь меня.

— Ничего серьезного.

— Ты всегда так говоришь.

— И всегда оказываюсь прав.

— Не всегда, — она покачала головой. — В прошлый раз мне пришлось три часа сидеть в приемном покое и ждать, пока тебе зашьют порез на боку…

— Не помню! — ответил я честно.

А она снова посмотрела на меня. И довольно долго не отводила глаз.

— Ты опять какой-то не такой.

— Может, я всегда был такой? Просто ты не замечала.

— Винни, я знаю тебя с тех пор, как ты засунул мне лягушку за шиворот. Нам было по шесть лет.

— Звучит как что-то, что вполне мог сделать Винсент, — согласился я.

— Ты и сделал это!

— Тогда я, вероятно, был другим человеком.

Анджела нахмурилась. Покрутила бокал в пальцах.

— Ты боишься? — спросила она вдруг.

Вопрос застал меня врасплох. Не потому что был неожиданным, а потому что она попала в точку.

— Иногда.

— Раньше ты никогда бы в этом не признался!

— Раньше я был идиотом…

— Я не привыкла к тебе такому, — заметила она. — Но ты… можешь остаться.

Она сказала об этом просто. Без кокетства, без той игры, какую иногда затевают женщины.

Гена Рябов мог бы ответить что-нибудь умное. Но он уже очень устал. И был очень одинок. Он лишь отодвинул стол. И вгляделся в ее рыжие волосы, в свете тусклого вечернего света, который создавала вокруг себя единственная лампочка. Вторая давно перегорела — в этой квартире явно не хватало мужских рук, и Винсент наверняка был в этом повинен.

А Анджела теперь была совсем не похожа на официантку из бара, с колючим взглядом и руками на боках. Этими же самыми руками, но ставшими неожиданно мягкими, она коснулась моего лица. Осторожно, как будто проверяла, настоящий ли я, провела пальцами по скуле, по старому шраму над бровью, памятью о драке, которую я не помнил.

— Больно было?

— Нисколько.

Лампочка на кухне мигнула и погасла окончательно. Очень вовремя.

В темноте Бруклин за окном казался еще тише. Где-то далеко пел одинокий саксофон. Немного фальшиво и гнусавым голосом чернокожего исполнителя. Но слова нам больше были не нужны.

Я наклонился. Она не отступила.

Поцелуй получился неловким, с моей стороны. Я целовал чужими губами женщину, которая ждала другого человека, и это несоответствие я чувствовал физически, как будто носил одежду не своего размера.

А она закрыла глаза. И я тоже закрыл. И через секунду мне стало плевать на размер. А в звуках из окна послышалось что-то родное, петербургское.

Затем ее руки оказались у меня на плечах, и требовательно меня раздели. Я сделал то же самое. Халат в цветочек остался на спинке стула. А психолог во мне, стараясь не растерять остатки профессионализма, разглядывал то, что было под халатом. В полосе лунного света, которая на этот раз очень удачно легла между нами.

Потом она взяла меня за руку и отвела в комнату. Томный вечер продолжился чудесной ночью.

Можно ли сказать, что я был счастлив?

Да я даже не анализировал. В кои-то веки я выключил психолога и просто смотрел на нее, а потом в потолок. Без усилия. Без необходимости как-то ко всему этому относиться и что-то решать.

Чудесное чувство.

Анджела что-то пробормотала сквозь сон. Впервые отвернулась от меня к стенке. И я, забыв убрать руку с ее груди, тоже вскоре уснул.

Утро пришло без предупреждения.

Сначала я почуял аромат кофе. Потом услышал звук, от которого поначалу едва не подпрыгнул на месте. Выстрел? Удар битой о чью-то голову?

Но нет. Это было всего лишь шипение сковородки, позвякивание посуды, чьи-то размеренные шаги по деревянному полу. И в этой какофонии звуков было что-то очень притягательное. Ведь в последнее время я ночевал в квартире Винсента, тесной, пропахшей старыми носками и чужой биографией. Там по утрам пахло не кофе. Там вообще ничем хорошим не пахло.