Алим Тыналин – Винсент Иванович (страница 13)

Хромой Джек сидел, вцепившись в край стола, и переваривал услышанное. Я чуть ли не явно видел, как работает его мозг, медленно, основательно, по-ирландски. Итальянцы думают быстро, но поверхностно. Ирландцы медленно, но глубоко.

По крайней мере, так мне казалось после нескольких недель жизни среди тех и других.

— Ты хочешь сказать, — Джек облизнул пересохшие губы, — что если я не заплачу тебе… то это узнают… они?

— Я ничего не хочу сказать, — я поднял ладони в примирительном жесте. — Я просто объясняю, как устроен мир. Деньги текут вверх по лестнице, Джеки. И если на одной из ступенек образуется дыра, тот, кто стоит наверху, смотрит вниз и спрашивает: кто виноват? И ответ ему обычно не нравится.

Молчание. Сторож за мутным стеклом двери уже не просто нервничал, он, кажется, начал молиться. Или ругаться. На таком расстоянии разница между молитвой и бранью чисто косметическая.

— Подожди тут, — Джек тяжело поднялся, опираясь на палку.

Хромота у него была настоящая, не прозвище ради красного словца. Левая нога сгибалась в колене под неправильным углом, след то ли автомобильной аварии, то ли неудачной встречи с кем-то, кому он тоже вовремя не заплатил.

Он вышел через заднюю дверь. Я слышал, как скрипят его шаги по бетонному полу склада, потом звук открываемого металлического ящика, потом наступила тишина, которая длилась ровно столько, сколько нужно человеку, чтобы в последний раз подумать «может, не отдавать?» и принять единственно верное решение.

Джек вернулся с конвертом. Бросил его на стол. Конверт был тонкий, пять тысяч в купюрах по сто не занимают много места.

— Здесь все, — сказал он. — Пересчитай.

— Не буду, — я убрал конверт, не открывая. — Я тебе доверяю, Джеки.

Ирландец посмотрел на меня так, как смотрят на фокусника, который только что распилил женщину пополам и собрал обратно: с восхищением и подозрением одновременно.

— Ты странный, Ла Руссо, — сказал он.

Я встал.

— Приятно было побеседовать, Джеки. Тони свяжется с тобой насчет деталей аренды. Жди звонка.

И вышел, не оглядываясь. Потому что оглядываться значит сомневаться, а я не мог себе этого позволить. По крайней мере, не здесь и не сейчас.

На улице вечерний Бронкс шумел, как испорченный телевизор: машины, крики, откуда-то из открытого окна неслось диско, Донна Саммер жаловалась на горячую любовь, и нью-йоркская весна семьдесят восьмого года, пахнущая выхлопными газами, жареным луком и чьими-то несбывшимися надеждами, обдавала лицо теплым ветром.

Двадцать тысяч. Пятнадцать от Тони, пять от Джека. Минус то, что нужно на жизнь… Долг сократился примерно до двадцати девяти-тридцати тысяч. За неделю. Неплохо. Для бывшего психолога, который еще десять дней назад не мог отличить «Монте-Кристо» от «Монте-Карло» и знал об итальянской мафии только из кино, которое еще не снято.

Но радости не было. Была усталость. Такая, которая приходит не от физического напряжения, а от постоянного балансирования на грани.

Когда каждое слово как шаг по минному полю. Когда каждый взгляд собеседника нужно прочитать, расшифровать, правильно на него ответить. Когда ты одновременно играешь три роли: Винсента для окружающих, Геннадия для себя и кого-то третьего, кем ты постепенно становишься, для всех остальных.

Я сел в автобус, желтое такси слишком дорого, а экономить теперь приходилось на всем. И поехал домой, в свою убогую квартирку в Маленькой Италии. По дороге считал. Не деньги, а дни.

Из трех месяцев прошло два с лишним. Осталось чуть больше пары недель. Тридцать тысяч за пару недель — это две штуки долларов в день. Без выходных. Без праздников. Без Рождества, как сказал бы Толстяк.

Прогресс есть. Но конца не видно.

Вечером Джорджи заявился без приглашения. Впрочем, он всегда заявлялся без приглашения. Понятие «личное пространство» в его лексиконе отсутствовало так же надежно, как понятие «диета» или «чувство такта».

— Пиво есть? — спросил он с порога, уже снимая ботинки и одновременно заглядывая в холодильник, потому что вопрос был риторическим.

— В холодильнике, — ответил я, хотя он уже держал бутылку в руке.

Джорджи плюхнулся на мой продавленный диван, который под его коренастым телом жалобно крякнул, открыл пиво о край журнального столика. Варварство, от которого Геннадий внутри меня каждый раз вздрагивал. И сделал первый глоток с таким наслаждением, будто не пил трое суток.

— Как дела с Тони? — спросил он, вытирая рот тыльной стороной ладони.

— Нормально. Деньги вернул, расплатился.

— И сколько ты получил?

— Пятнадцать, — ответил я.

Занижать не было смысла. Джорджи все равно узнает. В Маленькой Италии секреты жили столько же, сколько мороженое на июльском тротуаре.

— Пятнадцать⁈ — Джорджи аж привстал. — Пятнадцать штук⁈ За то, что не купил склад⁈

— За то, что решил проблему.

— Мадонна… — напарник откинулся обратно, глядя в потолок. — А мне дают сто баксов за то, что я торчу возле букмекера с пушкой. Сто баксов! Жизнью рискую, а получаю как уборщик в «Макдоналдсе»!

Я промолчал. В истории с «Макдоналдсом» была ирония, которую Джорджи не мог оценить. В семидесятых «Макдоналдс» только-только появился в Нью-Йорке, и открытие первого ресторана стало событием. Но мне, выходцу из Петербурга двухтысячных, это заведение было знакомо уже совсем с другой стороны. И уже даже под другим названием. Впрочем, все это не имело значения.

Джорджи пил пиво и разглагольствовал, о ценах, о бабах, о том, что «Янкиз» в этом сезоне играют как слепые котята, о том, что его двоюродный брат открыл пиццерию в Квинсе и зарабатывает больше, чем они оба вместе взятые, о том, что…

Я слушал вполуха. За время, проведенное в теле Винсента, я привык к Джорджи, как привыкают к шуму кондиционера или гудению холодильника. Это был фоновый звук моей новой жизни. Постоянный, чуть раздражающий и, как ни странно, успокаивающий. Когда Джорджи болтал, мир был в порядке. Настораживаться стоило, когда он замолкал.

Джорджи замолчал.

Я поднял глаза. Напарник сидел, уставившись на меня, и в его карих, обычно бегающих глазах застыло выражение, которого я там раньше не видел. Не хитрость, не раздражение, не привычная смесь ворчливости и добродушия. Что-то другое. Что-то, от чего у психолога Рябова сработал бы внутренний сигнал тревоги.

— Слушай, Винни, — сказал Джорджи медленно, будто подбирая слова, что для него было столь же нетипично, как для кошки — ходить на задних лапах. — А ты точно тот же Винни?

Мир остановился.

Нет, он не остановился. Это я замер. Внутри. Снаружи я продолжал сидеть в том же кресле, в той же позе, с тем же выражением скучающего безразличия на лице. Но внутри Геннадий Иванович Рябов, кандидат психологических наук, замер, как заяц в свете фар.

— Чего? — я изобразил тупое непонимание. Получилось легко: тело Винсента было создано для тупого непонимания, как «Страдивари» был создан для скрипичных концертов.

— Ну, я не знаю… — Джорджи почесал затылок. Шрам над его левой бровью побелел — верный признак напряженной работы мысли. — Просто ты какой-то… не такой стал. Раньше ты был… ну, Винни. Нормальный парень. Мог по морде дать, мог выпить за троих, мог девку за задницу схватить прямо посреди бара. А сейчас…

Он сделал паузу. Я ждал.

— Сейчас ты разговариваешь как… — Джорджи пощелкал пальцами, подбирая сравнение, — как тот мужик из телевизора. Ну, который ведет шоу. Где люди приходят и рассказывают свои проблемы, а он сидит, кивает и говорит умные слова. Как его… не помню.

Фил Донахью. Вот кого он имел в виду. Шоу «Донахью», первое дневное ток-шоу на американском телевидении. Запустилось в шестьдесят седьмом, к семьдесят восьмому уже было безумно популярным. Я знал об этом не из воспоминаний Винсента, а из собственного профессионального интереса: в свое время писал статью об эволюции публичного психологического дискурса.

— Ты сравниваешь меня с ведущим ток-шоу? — я усмехнулся. — Джорджи, ты выпил больше, чем я думал.

— Я серьезно, Винни! — он даже пиво отставил, что было верным признаком того, что дело не шутка. Джорджи и пиво расставались только в двух случаях: когда бутылка пустела и когда он собирался кого-то ударить. Бутылка была полна. — Раньше ты не торговался с Тони. Раньше ты не разводил ирландцев на бабки без единого удара. Раньше ты не садился напротив букмекера и не выносил ему мозг словами. Раньше ты… — он ткнул в меня пальцем, — раньше ты был придурком, Винни. А сейчас ты… не придурок. И вот это меня пугает.

Тишина. За стеной сосед включил телевизор, бубнеж дикторов, обрывки рекламы, приглушенный смех ситкома. На улице проехала машина с громкой музыкой.

Обычные звуки обычного вечера в необычной жизни.

Я оценивал ситуацию. Быстро, как оценивал на сеансах. Джорджи не Анджела, которая заметила перемену на эмоциональном уровне, интуитивно, по-женски. Джорджи не Тони, который почувствовал угрозу своему кошельку и привычному порядку вещей.

Джорджи заметил перемену на поведенческом уровне. Он работал с Винсентом бок о бок, изо дня в день, и его маленький, но цепкий мозг зафиксировал несоответствие: этот Винни не равен тому Винни. Как бухгалтер замечает расхождение в копейку, которое ускользает от директора.

И это было опасно. Потому что Анджелу можно было отвлечь нежностью, Тони результатом, а Джорджи… Джорджи прост. Простые люди либо принимают объяснение, либо нет. Третьего не дано.