Алим Тыналин – Винсент Иванович (страница 12)

— Несу тебе деньги обратно. Тридцать девять с чем-то тысяч. Можешь пересчитать.

— Я задал тебе купить склад. Ку-пить. Два слога. Даже ты должен был запомнить.

— Зачем покупать, если можно арендовать?

Лицо Тони начало наливаться краской, которая по шкале итальянского темперамента располагалась где-то между «недоволен» и «сейчас кого-нибудь убью».

Золотые зубы сверкнули, но на этот раз без улыбки.

— Потому что, — Тони понизил голос и наклонился вперед, — арендатора можно выкинуть. Арендатор никто. А хозяин это хозяин. Разница, Винни, как между мужем и любовником.

— Любовника не делят при разводе, — заметил я.

Тони замолчал. Открыл рот, закрыл рот. Я видел, как за золотой оградой его зубов перемалывается не пища, а мои слова. Медленно. С хрустом.

— Объясни, — потребовал он наконец.

— Если ты покупаешь склад за сорок тысяч наличными, без документов, без нотариуса, то по закону он все равно не твой. Бумаги остаются на имя Джека. Если завтра полиция, или ФБР, или кто угодно заинтересуется складом, нитка ведет к ирландцу, не к тебе. Ты вложил сорок штук и получил ноль гарантий.

Тони нахмурился. Я продолжил:

— При аренде ты не вложил ничего. Точнее, вложил тысячу в месяц, копейки по твоим меркам. Пользуешься складом на тех же условиях. Хранишь что хочешь. Но если что-то пойдет не так, ты тут ни при чем. Ирландец владеет складом, ирландец отвечает. А ты просто проходил мимо.

Тони долго молчал. Забрал конверт, не пересчитывая. Сунул за пазуху. Потом снова взялся за вилку и накрутил спагетти с такой яростью, будто те были лично виноваты в усложнении его бизнес-модели.

— Допустим, — процедил он сквозь пасту, — допустим, в твоих словах есть смысл. Хотя мне это до сих пор не нравится.

— Тебе не нравится, что я сэкономил тебе тридцать девять тысяч?

— Мне не нравится, что ты стал слишком умный! — Тони ткнул вилкой в мою сторону. С зубцов свисала макаронина, и все это выглядело бы комично, если бы не глаза собеседника, в них не было ни капли юмора. — Раньше ты был тупой, но надежный. Как молоток. Дал задание, стукнул. А теперь ты стал как… как…

— Отвертка? — предположил я.

— Как адвокат, — Тони выплюнул это слово так, будто оно было хуже ругательства. — А я не люблю адвокатов, Винни. Запомни.

Я промолчал. Молчание — великая штука. Иногда оно стоит дороже самой блестящей реплики. Эту истину я усвоил еще на Петроградской стороне, когда работал с парой, где муж зарабатывал втрое больше жены и не упускал случая об этом напомнить. Лучшей моей терапевтической интервенцией за весь курс было тридцатисекундное молчание после очередной его тирады. Жена тогда расплакалась, муж испугался, и процесс пошел.

Тони доел спагетти. Вытер рот. Достал из кармана пачку купюр, отсчитал, бросил на стол.

— Четырнадцать, — сказал он. — Как договаривались.

Я посмотрел на стопку.

— А премия за смекалку? — спросил я ровным голосом. — Ты же сам говорил: если проявлю находчивость…

— Я говорил? — Тони выпучил глаза. — Я такого не говорил!

— Говорил. Не этими словами, но смысл был именно такой.

— Винни, ты обнаглел.

— Я сэкономил тебе тридцать девять тысяч и решил проблему со складом без единого выстрела, без полиции и без «скорой». Без трупов. Без шума. Хромой Джек доволен, ты доволен, Пистолоцци получили доступ к складу. Все счастливы, кроме меня. Потому что мне еще сорок девять тысяч возвращать.

Тони смотрел на меня. Золотые зубы не блестели, он сжал рот так плотно, что даже свет не проникал.

— Тысячу, — наконец выдавил он. — Сверху. И это последний раз, когда ты торгуешься со мной, Ла Руссо. Я тебе не блошиный рынок.

Он швырнул на стол еще несколько купюр и встал, вытирая руки о штаны.

— И еще, — Тони повернулся ко мне уже от двери. — Если Джек кинет меня с этой арендой, я кину тебя. С крыши. Ясно?

— Яснее некуда, — согласился я.

Тони ушел. Бармен тут же начал судорожно протирать стойку, делая вид, что не слышал ни слова. Обычная реакция обычного человека в необычных обстоятельствах. Защитный механизм. Диссоциация. Я бы написал об этом статью, если бы все еще был психологом и если бы статьи печатались не на пишущих машинках.

Я собрал деньги со стола. Пятнадцать тысяч. Четырнадцать от Тони плюс тысяча премии. Плюс пять тысяч, обещанных Хромым Джеком. Итого двадцать.

Из этих двадцати мне нужно отдать Толстяку максимум, чтобы скостить долг. Но и на жизнь нужно что-то оставить. Жизнь в Нью-Йорке семьдесят восьмого года стоила дешевле, чем в Петербурге двадцать шестого, но все равно дороже, чем мне хотелось бы.

Подведем итоги. Из начальных пятидесяти тысяч долга я вернул почти тысячу за Фортуну. Осталось сорок девять. Если отдам Толстяку пятнадцать прямо сейчас, останется тридцать четыре. Если Джек не подведет с пятеркой, то двадцать девять. Плюс-минус.

Прогресс? Безусловно. Было пятьдесят, стало двадцать девять. Почти половина. За неделю.

Но мне от этих цифр легче не становилось. Потому что вторая половина всегда тяжелее первой. Это как диета: первые пять килограммов уходят сами, а последние пять как будто приклеены к тебе суперклеем и молитвами бабушки, которая считает, что ты и так слишком худой.

Я сунул деньги в карман, допил остывший кофе и вышел на улицу.

Найти Хромого Джека оказалось несложно. Гораздо сложнее оказалось найти его деньги.

Ирландец сидел в своей каморке на складе, в той самой комнатке сторожа, где мы заключали сделку. На столе перед ним стояла бутылка дешевого виски, наполовину пустая, и пепельница, полная до краев. Джек курил, подперев подбородок ладонью, и выглядел так, будто его только что уволили с должности, на которую он никогда не нанимался.

— Винни, — он поднял глаза и тут же отвел. Плохой знак. В психологии это называется «избегающий контакт». Человек, который собирается выполнить обещание, смотрит прямо. Человек, который собирается его нарушить, ищет глазами что угодно, стену, потолок, мушку на стекле, лишь бы не встречаться взглядом с тем, кому должен.

— Джеки, — я сел напротив. — Как дела?

— Дела… — он затянулся. Выдохнул. — Дела так себе, Винни. Я тут подумал…

Вот оно. «Я тут подумал». Универсальная преамбула к плохим новостям. В моей практике после этих слов обычно следовало: «…и решил, что мне нужна пауза в отношениях» или «…и понял, что двадцать лет брака были ошибкой». Здесь, подозреваю, последует нечто в духе «…и решил, что пять тысяч это слишком много за мою собственную благодарность».

— Сейчас у меня нет всей суммы, — Джек виновато развел руками. — Через неделю. Максимум десять дней. У меня контракт на хранение с одними ребятами из Квинса. Как только они заплатят…

Я слушал и наблюдал. Профессиональная привычка, от которой невозможно избавиться, как от акцента или мании грызть ручку на совещаниях. Руки Джека лежали на столе ладонями вниз, закрытая поза, защита. Пальцы подрагивали.

Голос чуть выше обычного, повышенная тревожность. Зрачки расширены, хотя в комнате достаточно светло, работает адреналин.

Ирландец боялся. Не меня конкретно, а ситуации в целом. Он привык к понятному миру, где итальянцы приходят, бьют по морде, забирают деньги и уходят. А тут пришел итальянец, который разговаривает вежливо и предлагает взаимовыгодные схемы. Это пугало Джека больше, чем кулаки. Потому что кулаки понятны, а ум нет.

Передо мной стоял выбор. Три варианта, как на экзамене по клинической психологии.

Вариант «А»: применить силу. Схватить ирландца за шиворот, тряхнуть, пригрозить. Тело Винсента было к этому готово, руки уже начали сжиматься сами собой, рефлекторно, как у собаки Павлова при звонке.

Но это был путь прежнего Винни. Тупой, прямолинейный, эффективный в моменте и катастрофический в перспективе. Сегодня ты бьешь человека, завтра он бежит к своим ирландским друзьям, те бегут к своим, и через неделю у тебя не сделка, а война.

Вариант «Б»: отпустить. Сказать «ладно, Джеки, через неделю так через неделю», пожать руку и уйти. Благородно. Интеллигентно.

И смертельно опасно. Потому что в этом мире доброта — синоним слабости. Если Джек решит, что Винни Ла Руссо стал мягким, он не заплатит ни через неделю, ни через год, ни через жизнь. И расскажет об этом всем своим знакомым.

Оставался вариант «В». Мой любимый. Тот, которого не было в учебнике.

— Джеки, — сказал я спокойно, — я тебя понимаю. Правда. Деньги штука капризная, сегодня есть, завтра нет. Я и сам не раз оказывался в такой ситуации.

Ирландец поднял на меня глаза. Удивленные. Он ждал другого.

— Но тут такое дело, — продолжил я, не повышая голоса. — Эти пять тысяч… они не совсем мне. Они, как бы это сказать… они идут в счет моего долга. А у меня долг перед «семьей». Ты понимаешь, какой семьей.

Пауза. Я дал ей повиснуть, как тяжелому занавесу. Джек понял. Я видел, что понял, по тому, как побелели его пальцы, вцепившиеся в край стола.

— Ты же умный человек, Джеки. Ты же понимаешь, что одно дело задолжать Винни Ла Руссо. Винни — парень простой, Винни подождет. Но когда Винни передает эти деньги дальше по цепочке, и цепочка обрывается… — я развел руками, — это уже не моя проблема. Это проблема того, кто оборвал цепочку.

Я не угрожал. Ни одного грубого слова. Ни одного намека на насилие. Чистая логика, упакованная в мягкий тон дружеской беседы. Так я разговаривал с клиентами, которые приходили ко мне с жалобами на партнера, а уходили с пониманием, что проблема в них самих. Только здесь вместо «ваш муж вас любит, просто не умеет это показать» звучало «семья Пистолоцци тебя не тронет, если ты не дашь повода».