Алим Тыналин – Громовка (страница 38)

Автобус из Покровки уходил в шесть тридцать. Я пришел на остановку в шесть пятнадцать, еще темно, фонаря нет, только свет из окон сельсовета, тусклый и желтый.

Посмотрел на силуэт таблички с расписанием на столбе. Холодно, уже четыре градуса, октябрь дышал в затылок, на лужах у обочины ледяная корка, тонкая и ломкая, хрустела под ботинком.

ПАЗ пришел без опоздания, голубой, с мутными окнами и белым облачком выхлопа в холодном воздухе. Дверь открылась, из салона дохнуло теплом, запахом махорки и промасленной спецовки.

Внутри человек пять, рабочие, со сменными сумками на коленях, в ватниках и кирзовых сапогах, ехали на первую смену. Один пожилой, с газетой «Труд», развернутой на коленях, читал при тусклом свете плафона. Еще двое молодые, дремали, привалившись к дребезжащему стеклу.

Я сел на заднее сиденье, папку положил на колени. Картонная, серая, с завязками, потертая на углах, уже побывавшая в кабине ЗИЛа, в кузове с комбикормом, на капоте «Москвича», на столе у Ефимова.

Внутри копия протокола Палыча.

Сорок минут тряски. За окном темнота, потом начало рассветать.

Показались поля, лесополоса, столбы и наконец дорожный знак «Сердобск». Город пустой в субботу, в семь утра.

Тротуары заполнены мокрыми листьями, одинокий дворник стоял с метлой у райисполкома.

Завод имени Фрунзе на окраине, за железнодорожным переездом, дальше по улице Кирова. Длинный кирпичный забор с колючей проволокой поверху, проходная находилась в двухэтажном здании с козырьком, с красной звездой на фронтоне и надписью: «Пензенский завод точных приборов имени Фрунзе».

У проходной как полагается, турникет, будка со стеклянным окошком, за стеклом усатое, сонное лицо вахтера в фуражке.

Палыч стоял у турникета. В сером, драповом пальто, с поднятым воротником, в шляпе и начищенных ботинках. Портфель в руке, тот самый, коричневый, с двумя замками.

Увидел меня, кивнул и повернулся к вахтеру. Сказал что-то негромко, через окошко, вахтер посмотрел на меня, потом на Палыча, на какой-то список на столе и кивнул.

— Проходи, — сказал Палыч.

Турникет щелкнул, пропуская меня. Заводская территория была испещрена асфальтовыми дорожками между корпусами, всюду стенды с производственными показателями и доска почета с фотографиями под стеклом.

Кирпичные, высокие цеха с зарешеченными окнами. В субботу здесь тихо, только гудел трансформатор за забором и капало с водосточной трубы.

Бассейн находился в отдельном одноэтажном корпусе за вторым цехом, из силикатного кирпича, с плоской крышей и узкими окнами под самым потолком. Над входом табличка: «Спортивный комплекс. Бассейн. Режим работы: вт., чт., сб. 7:00–21:00». Вход преграждала металлическая, тяжелая дверь с пружиной.

Хлорка внутри сразу ударила в нос, резкая и жгучая. Запах советского бассейна, узнаваемый мгновенно, не перепутать ни с чем. В двадцать первом веке бассейны пахли озоном и полимерами, а хлорку заменяли ультрафиолетом.

Здесь хлорка, концентрированная, едкая, от которой слезились глаза и першило в горле. Для здоровых легких это неприятность. Для плеврита тяжкая провокация.

Раздевалка в длинной комнате с деревянными лавками, шкафчиками без дверец и крючками на стене. Бетонный, мокрый пол, с лужицами в щербинах.

Мутное зеркало висело над раковиной. Душ это два рожка в кафельной нише, кафель белый, потрескавшийся, между плитками черные полосы грибка. Вода из рожка шла теплая, с рыжим оттенком, водопроводная, пахнущая железом.

Я разделся, сложил одежду на лавку и прошел через мокрый коридор к бассейну.

Бассейн открылся за стеклянной дверью и сразу навалилась гулкая тишина, как физическая масса. Двадцать пять метров, четыре дорожки, разделенные пенопластовыми поплавками на тросах.

Вода желтоватая, с зеленоватым отливом, от хлора и от кафельного дна, голубого, облупившегося местами до серого бетона. На бортах ржавые скобы, лесенки — из нержавейки, с потускневшими перилами.

Стартовых тумбочек нет, снесены или никогда не ставились. Бортик гладкий, бетонный, с противоскользящей полоской резины, стершейся до основы.

Потолки тут высокие, с железными фермами, на которых висели лампы дневного света, гудевшие ровным электрическим гулом. Сверху кое-где падала капель. Конденсат на металлических балках собирался в крупные капли и падал в воду с мерным, гулким стуком, как часы.

Субботнее утро, семь часов, в бассейне никого. Ни одного пловца. Только дежурная в будке у входа, пожилая женщина в синем халате, с журналом на столе и чашкой чая, кивнула Палычу и вернулась к чтению.

Палыч прошел к бортику. Снял пальто, аккуратно повесил на перила лесенки. Остался в сером костюме, с судейским значком на лацкане.

Достал из портфеля протокол, авторучку и секундомер. Разложил на бортике, на расстеленной тряпке, как на капоте «Москвича» в том же порядке.

Щелкнул секундомером, проверяя его. Стрелка дрогнула, побежала и остановилась. Обнулил.

— Дистанция пятьдесят метров, — сказал он, и голос отразился от стен и потолка, и эхо пошло гулять по бассейну, множась и затихая. — Без разворота в воде касание стенки и продолжение. Старт с бортика. По команде «марш». Готов?

— Готов.

Я встал на бортик. Бетон холодный, шершавый под босыми ступнями.

Пальцы ног поставил на краю, пятки на весу. Наклон вперед, руки вытянуты к воде, голова между рук, взгляд на дорожку.

Классическая стартовая позиция, отработанная тысячами прыжков в другой жизни, с тумбочек, покрытых нескользящим покрытием, в бассейнах с электронным хронометражем и системой фиксации касания. Здесь только бетонный бортик со старой резинкой и механический секундомер в руке пенсионера.

— На старт, — ровный голос Палыча раскололся на куски от эха кафельных стен. — Внимание. Марш.

Щелчок секундомера. Я прыгнул вперед.

Тело вытянутое стрелой, вошло в воду, руки первыми, затем голова. Вода оказалась холоднее, чем я ожидал.

Не двадцать четыре градуса, как говорил Палыч, а двадцать один-двадцать два. Сегодня субботнее утро, видимо ночью температуру в котельной снижали ради экономии.

После Хопра в сентябре это терпимо, но тело все равно дернулось от неожиданности. Кожа стянулась мурашками, первая секунда ушла на то, чтобы подавить холодовый рефлекс и не вдохнуть.

Скольжение после прыжка, под водой, без гребков, два-три метра на инерции. Потом первый гребок правой рукой.

Вход перед плечом высоким локтем, захват и протяжка. Левая работает зеркально.

Ноги шестиударным, от бедра. Голова в воде, на выдохе поднялись пузыри перед глазами.

Хлорка жгла слизистую. Вода в бассейне не речная, не мягкая хоперская, а жесткая, химическая, с привкусом железа и хлора, от которого саднит нёбо.

Первые десять метров я адаптировался. Тело привыкало к воде, температуре и плотности. Мышцы холодные, не разогретые, гребок шел вяло, без мощности.

Хлорка щипала глаза, плавательных очков нет, здесь их не продают, а если и продают, то в Москве, за семь рублей. Я плыл с открытыми глазами и через мутную желтоватую толщу воды видел голубое дно с трещинами, черную линию разметки.

На пятнадцатом метре тело включилось. Разогрелось и нашло ритм. Гребок длинный, с протяжкой до бедра, пронос низкий и экономичный.

Ротация корпуса тридцать пять градусов в каждую сторону, подключились широчайшие мышцы. Скольжение после каждого гребка на полсекунды невесомости, когда тело летит вперед само, и вода не сопротивляется, а несет.

Дыхание вот оно, знакомое, проклятое. На каждом третьем гребке поворот головы, чтобы вдохнуть. И на вдохе, при расширении грудной клетки, правая плевра шоркала, как наждак.

Не острая боль, тянущая, горячая, зудящая. В я тоже дышал каждый третий гребок, а здесь, в бассейне, после болезни и короткого дыхания, так дышать мало, кислородный голод навалился уже на втором десятке метров.

Переключиться на каждый второй вдох значит дышать чаще, то есть чаще провоцировать плевру, и получить больше боли. Дышать реже значит задыхаться и потерять скорость.

Я выбрал боль.

На каждом втором гребке поворот головы, вдох, шорканье плевры и укол в боку. Поворот обратно, выдох в воду, полукруглые пузыри вокруг. И так далее. Боль пришлось терпеть.

Через двадцать пять метров я достиг стенки. Коснулся рукой скользкого кафеля, с полоской ржавчины у ватерлинии.

Разворот, не спортивный кувырок, а простой, открытый, оттолкнулся ногами от стенки, скользнул вперед и сделал первый гребок. Вторая дистанция.

Вот теперь пошло настоящее соревнование. Первая дистанция разминочная, адреналин старта, инерция прыжка.

А вот на второй реальная работа. Мышцы уже подустали от первого отрезка, дыхание рваное, в горле набилась хлорка, бок жгло с каждым вдохом.

На тридцатом метре меня настиг кашель. Под водой, на выдохе, случился спазм бронхов, рефлекторный, от хлорки и от усталости. Я вытолкнул воздух через нос, резко и сильно, и кашель на время отступил, но легкие заныли, как обожженные.

Тридцать пять метров. Сорок. Руки тяжелые, гребки укоротились. Пронос пришлось делать выше, чем нужно, дельтовидная сдает позиции.

Ноги работали все медленнее, амплитуда меньше. Голова на каждом вдохе поворачивалась с усилием, шея забита. Бок горел ровным пламенем, как горчичник, только изнутри.

Сорок пять метров. Черная линия разметки на дне виднелась подо мной, ровная, уходящая к стенке.