Алим Тыналин – Громовка (страница 39)

Стенка уже близко, всего пять метров. Гребок, еще гребок. Хлорка уже в глазах, все расплывалось, кафельная стенка превратилась в голубое пятно. Я вытянул руки вперед, пальцы коснулись стенки.

Финиш.

Я ухватился за бортик и поднял голову. Вода стекала с лица, хлорка жгла глаза. Палыч над бортиком предстал передо мной в виде расплывчатого серого силуэта. Он посмотрел на циферблат в руке.

Я вылез из бассейна и встал перед ним. Дышал коротко и часто, по привычке прижимая правый локоть к ребрам. Воздух шел в легкие, а сердце стучало как отбойный молоток.

Палыч взял протокол с бортика, положил на колено и вписал цифру авторучкой.

Норматив ГТО второй ступени по плаванию для юношей пятьдесят метров без учета времени. Надо просто проплыть, зачет или незачет.

Но Палыч судья, и записал время, потому что протокол контрольных испытаний предусматривает графу «результат», и в там должна стоять цифра, а не слово «зачет».

— Сорок шесть четыре, — сказал он.

Сорок шесть целых четыре десятых секунды на пятьдесят метров. Для спортивного разряда это маловато, а для мастера спорта и вовсе смешно.

Но для пятнадцатилетнего мальчика из деревни Громовка, никогда не видевшего бассейна до сегодняшнего утра, с плевритом и температурой тридцать семь и одна десятая достаточно. Более чем достаточно.

Палыч расписался в протоколе, в обоих экземплярах, под каждой строкой, поставил дату и номер судейской книжки. Достал из портфеля круглую, карманную и каучуковую печать, подышал на нее и приложил к бланку. Фиолетовый оттиск «Судья по спорту СССР. Рогачев П. А. Кат. II» лег рядом с подписью, четкий и ровный.

Отделил копию от оригинала. Копию протянул мне. Оригинал убрал в портфель.

— Все пять дисциплин, — сказал он. Голос ровный и деловой, без поздравлений и похвал. Факт, зафиксированный на бумаге. — Оригинал отвезу Ефимову сам, в понедельник. Копия твоя.

Он застегнул портфель и защелкнул замки. Надел пальто, поднял воротник. Взял портфель.

Повернулся к выходу, сделал было два шага и остановился. Не обернулся, стоял ко мне спиной, глядя на стеклянную дверь, за которой виднелся мокрый коридор раздевалки.

— Громов, — сказал он, и голос чуть изменился, стал тише, без казенной интонации и инструкторского ритма. — Я тридцать лет в спорте. Видел самых разных парней. Ты толковый, это видно. Но ты болен, и знаешь это не хуже меня. Я слышу, как ты дышишь. Вижу, что прижимаешь локоть к ребрам. Плеврит не грипп, он не проходит от упрямства.

Капля с потолка упала в бассейн.

— Сначала его надо вылечить. Только потом тренироваться. В этом порядке, а не наоборот. Иначе все, что ты сегодня показал, будет в последний раз.

Он толкнул стеклянную дверь и вышел. Дверь за ним закрылась, ровные, негромкие шаги затихли в коридоре.

Я стоял у бортика бассейна с протоколом в руках. Вода с волос стекала по лицу, шее и груди. Бок привычно ныл.

Позволил себе слегка улыбнуться. Интересно что ты скажешь теперь Ефимов?

Глава 20

Допуск

Автобус из Покровки выехал в шесть тридцать как обычно. Тот же ПАЗ по привычному маршруту, знакомые рабочие со сменными сумками.

Только сезон другой. За окном не туман, а дождь, мелкий и косой, стекающий по стеклу извилистыми дорожками.

Кондукторша другая, молодая, в берете и плаще, с сумкой на ремне. Билет тридцать пять копеек. Сдача с рубля шестьдесят пять, монеты звякнули в ладони, еще теплые от рук девушки кондукторши.

Папку я держал на коленях. Серую, картонную, с завязками, побитую жизнью на углах. Но внутри там все аккуратно подогнано. Все сложено по порядку.

Протокол контрольных испытаний, два экземпляра, оригинал и копия, заполненные печатными буквами, с подписью Рогачева, судьи второй категории, с печатью и датой. Все пять строк заполнены.

Еще там новая справка со школы, переоформленная, с сентябрьской датой, потому что срок старой летней формально истек первого сентября. Борис Михайлович выдал без вопросов, только посмотрел поверх очков и спросил: «Громов, ты хоть на уроки-то ходишь?»

Направление от колхоза «Заря», тоже выдранное зубами, с характеристикой и подписью Рябова, со словами «рекомендуется для участия». Степаныч все-таки смог выбить ее из председателя, бог весть каких усилий ему это стоило.

Медицинский допуск по форме 086, от Анны Ивановны, тоже обновленный, с пометкой «допущен к физкультурным мероприятиям, ограничений нет». Анна Ивановна долго слушала мои легкие стетоскопом, с двух сторон, потом померила давление и осмотрела горло.

Наконец вынесла вердикт: «Хрипов нет, но ты еще кашляешь, Леша. Осторожнее надо». Справку все-таки подписала.

Также в папке квитанция общества «Урожай» об уплате членского взноса в размере тридцать копеек. Сделано в районном совете, маленькая бумажка с фиолетовой печатью и номером, написанным от руки. Тридцать копеек это стоимость литра молока или коробки патронов, для меня цена входа в долгожданное будущее.

Каждый документ добыт с трудом, у разных людей и в разных местах, для этого пришлось интриговать и изворачиваться. Хорошо что для знающих людей советская бюрократия не стена, а лабиринт. Лбом не пробить, но пройти можно, если знать слабые места.

Вскоре мы приехали в Сердобск. Улица Ленина мокрая, в лужах, листья на тротуарах бурые и раскисшие.

Голые деревья с тоской смотрели на скинутую одежду. Я отправился знакомым маршрутом, мимо почты, сберкассы, райкома с мемориальной доской и киоска «Союзпечати» с запотевшей витриной.

Здание спорткомитета в левом крыле райисполкома, вход с торца, по бетонному крылечку. Знакомый коридор, покрытый линолеумом, стены в два цвета, дверь с табличкой.

Стенды на стенах все те же, календарный план остался, только к нему добавился новый листок, пришпиленный кнопкой: «Районные соревнования по многоборью ГТО. 20 сентября 1971 г. Стадион „Труд“. Начало в 8:00. Явка участников к 7:30».

Двадцатое сентября, эта неделя, в субботу. Через пять дней. У меня остался последний шанс запрыгнуть в уходящий вагон.

Дверь инспектора Ефимова вторая слева. Я постучал. Изнутри раздалось «Войдите» тем же негромким голосом, с невыносимой казенной усталостью.

Кабинет все такой же, стол у окна, покрытый сукном, сбоку телефон, на стене портрет Брежнева, перекидной календарь. Стакан с чаем и пепельница.

Ефимов все в том же пиджаке и кажется даже рубашка та же самая. Как будто не двигался с места за время моего последнего визита, сидел за этим столом все эти недели, и ждал когда я приду.

Он поднял глаза. Узнал меня мгновенно, что-то дрогнуло в лице, быстро, почти незаметно.

Не удивление, скорее, та секундная перестройка сознания, которая происходит, когда ожидаешь одно, а видишь другое. Он явно не ожидал, что мальчик из Громовки когда-нибудь вернется.

Пропадет, как пропадают десятки таких, явившихся с папками, и уходящих ни с чем. И больше их не видно.

Но мальчик черт побери вернулся. В третий раз.

— Здравствуйте, Александр Григорьевич.

— Здравствуй, Громов. Садись.

Я послушно сел на стул сбоку от стола. Положил папку на край стола, развязал тесемку.

Достал документы и разложил на зеленом сукне, по порядку, слева направо, как будто выкладывал козыри на карточный стол. Ровно, параллельно краю стола, с одинаковыми промежутками. Привычка инженера из прошлой жизни, аккуратно обращаться с документацией.

Ефимов посмотрел на документы, недоверчиво перевел взгляд на меня. Потом снова на документы.

Сначала взял протокол, как я и ожидал. Прочитал медленно, не веря глазам, водил взглядом по строкам, задерживался на цифрах, на подписи, на номере судейской книжки.

Перевернул, проверил, на обороте чисто. Положил на стол, взял копию, сверил с оригиналом, строка за строкой, как бухгалтер сверяет ведомость.

Справку из школы пробежал глазами, проверил дату и печать. Направление от колхоза прочитал целиком, задержался на подписи Рябова.

Медицинский допуск тоже осмотрел, глянул на формулировки и штамп фельдшерского пункта. Квитанцию «Урожая» глянул мельком и тут же отложил.

Собрал все пять документов в стопку, выровнял края и положил перед собой. Откинулся на жалобно скрипнувшем стуле.

Молча уставился на меня. Глядел долго, полминуты если не больше. Я глядел в ответ.

На лице его было что-то, чего я не видел раньше. Не раздражение или равнодушие, не казенная пустота.

Что-то вроде недоумения, причем такого, для которого в канцелярском лексиконе Ефимова, вероятно, не нашлось нужного слова.

Он видел перед собой подростка, который приходил летом потный и усталый, с вопросами по нормативам ГТО, выписанным из «Советского спорта». Пришедшего с характеристикой от колхоза и получившего отказ.

Худого, бледного, с тенями под глазами и с сухим кашлем, мальчишка его старался подавить, сжимая зубы, думая, что кашель незаметный. А теперь явившегося с папкой полной нужных документов.

Поглядев на меня, Ефимов взял протокол еще раз. Посмотрел на подпись Палыча и бросил обратно на стол.

— Соревнования двадцатого, — сказал он ровным и казенным голосом. Спорить уже не стал. — Стадион «Труд», улица Спортивная, два. Явка к восьми. При себе иметь паспорт или свидетельство о рождении, спортивную форму, сменную обувь. Регистрация в судейской, у главного секретаря.

Он выдвинул ящик стола и достал маленький бланк, на четверть листа, с типографской шапкой. Заполнил от руки мою фамилию, имя и год рождения, указал общество «Урожай» и колхоз «Заря».