Альфред Брэм – Путешествие по Африке (1847–1849) (страница 67)

Ночевать в таком обществе было не только неприятно, но и небезопасно. Мы решились дожидаться прибытия своего багажа, примостившись на своих ящиках, но очнулись лишь на следующее утро и заметили присутствие каравана, только когда раздирающие вопли верблюдов пробудили нас от сладкого сна. Оказалось, что подмащиваться на ящиках было не нужно, так как бог Морфей сам позаботился разогнать наши ночные страхи и успокоил нас в своих объятиях.

Подкрепленные и освеженные сном, задолго до солнечного восхода сели мы на верблюдов, но только в полдень доехали до поселка Гельба и остановились у его колодца, осененного высокими мимозами. Пресная вода его показалась нам очень вкусной и освежительной, по крайней мере по сравнению с солеными биарами остального Кордофана. Мы разбили свою палатку под тенью деревьев, по необходимости соблюдая день субботний. Верблюды были измучены, наши слуги, да и мы сами не менее. У первых на теле было много потертых мест и ран, причинявших им сильную боль; некоторые из слуг по нескольку дней шли пешком и жаловались на обожженные ноги; мы сами постоянно были больны перемежающейся лихорадкой. Таким образом, всем необходимо было отдохнуть хоть одни сутки; но насладиться отдыхом нам не удалось.

Часто оказывается невозможным нанять в Кордофане вьючных животных, даже за двойную цену. Из поколения в поколение передается старинная ненависть к туркам (а следовательно, ко всем белым), которые овладели здешней страной, лишили жителей свободы и теперь продолжают угнетать их. Белым отказывают даже в самых необходимых съестных припасах; поэтому путешественники нередко принуждены прибегать к насилию, чтобы достать необходимое. Так и наши слуги насильственным образом достали себе ослов, на которых потом ехали по очереди. Старый нубиец, которого мы взяли к себе в услужение из Обеида, Мохаммед-Вод-Гитерэ (соотечественники звали его Гитерендо)^[157] возил с собою ослиное седло, то есть обычный здесь простой деревянный станок с задком, передком и двумя дощечками для сидения. Это седло надевал он на всякого встречного осла, которым удавалось ему завладеть, и без зазрения совести отправлялся на нем вслед за караваном. Хозяин осла немедленно являлся, чтобы вытребовать обратно свое имущество, но не получал его до тех пор, пока Гитерендо не овладевал другим ослом, а хозяин между тем бежал сзади, служа проводником. Отбыв эту должность, он получал обратно своего осла, обычную плату за наем его и сверх того бакшиш. Таким образом Гитерендо совершил большую часть пути, который в противном случае был бы слишком тяжел для старика, и намеревался на осле, добытом в деревне Шетиб, доехать до Абу-Джерада, селения, лежащего на окраине степи вблизи Белого Нила; а между тем хозяин-погонщик проводил уже своего серка на протяжении девяти немецких миль.

Жители деревни Гельба также ни за что не соглашались дать внаймы так нужных нам вьючных животных. Ни просьбы, ни угрозы не помогли. Поэтому мы наконец взяли двух ослов, которые приходили к колодезю пить, и увели их. Но хозяева этим остались недовольны, в ту же ночь выкрали своих ослов обратно и, по всей вероятности, поживились бы кое-чем и из нашего добра, если бы Гитерендо не накрыл ночных гостей. Он погнался за ними и отбил одного осла. 21 июня, рано утром, пришли депутаты требовать обратно хумара (осла). Мы прогнали их прочь; но они то и дело приходили опять, и все в большем числе. Наконец собралась многочисленная толпа вооруженных копьями людей, которые стали перед нашей палаткой и, по обыкновению, с яростными криками угрожали нам мщением. Так как дело было похоже на настоящую осаду, мы немедленно сделали из своих ящиков стену перед дверью палатки, собрали оружие, приставили к брустверу четыре штуцера, множество ружей и несколько пар пистолетов, все зарядили, взвели курки и велели сказать буянам, что будем стрелять, если они осмелятся приблизиться. Осел, послуживший яблоком раздора, помещался внутри укрепления и, не заботясь о дальнейшей своей участи, обгладывал связку степной травы.

По всей вероятности, дело бы кончилось к нашему удовольствию, так как батарея наша держала осаждающих в почтительном отдалении; но среди сражения как нарочно схватила меня лихорадка, тогда шум и крик сделались мне так невыносимы, что я принужден был просить барона отдать осла, который был притом же прескверный. Так и сделали, и арабы, изрекая громкие благословения и, по-видимому, тихие проклятья, ушли назад в деревню.

Как только я отдохнул, мы поехали дальше. Остановились поздно ночью, зажгли костер и начали ловить гадов, которые ползли со всех сторон, как и прежде. Чтобы убедиться в справедливости рассказа, будто бы скорпион, посаженный среди круга горящих угольев, сам себя убивает, мы наловили сегодня множество этих паукообразных и подвергали их огненному испытанию. Однако ни один даже и не попробовал наложить на себя руки, а все перемерли просто от сильного жара.

На следующее утро случилось происшествие, которого мы уже два дня опасались, а именно: погонщик из Шетиба вместе со своим ослом втихомолку удрал от нас ночью. Чтобы вознаградить себя за время, потерянное на нашей службе, или в уплату за свои труды, он украл у одного из наших погонщиков на шестьдесят пиастров хашашей. Впоследствии барон вознаградил бедняка за эту потерю и таким образом уплатил неслыханную цену за прогулку на осле.

После скучнейшего переезда через редкий поблеклый мимозовый лес мы прибыли к вечеру в гиллу Абу-Джерад (селенье саранчи), отстоящую от Белого Нила за три немецкие мили, и с радостью увидали широкую поверхность зеркальной реки, блестевшую между темной зеленью берегового леса.

Двадцать третьего июня рано утром поехали дальше через пыльную, оголенную равнину по направлению к Бахр-эль-Абиаду, на котором зоркие глаза наших служителей уже различали распущенные паруса. Мимоходом мы насладились видом великолепной фата-морганы, которая предвещала сильнейшую жару. Чтобы избавиться от нее, мы гнали своих верблюдов что было силы. У меня опять сделалась лихорадка, и я, сидя на верблюде, страдал больше, чем когда-либо. В полдень зной сделался страшным. При этом лихорадочное состояние так усилилось, что я у каждого дерева слезал с верблюда, чтобы защититься от палящих лучей солнца и хоть на минуту ощутить прохладу. Усердно умолял я барона и служителей дать мне лишь несколько капель воды, потому что мне ничего не нужно, и оставить меня тут на дороге; я готов был умереть, лишь бы не подвергаться пытке взлезания на седло. Никогда я не чувствовал себя таким несчастным. Когда барон или честный старый Гитерендо снова принуждали меня к езде, я считал их своими лютыми врагами, а между тем они выбивались из сил, чтобы как-нибудь облегчить мои страдания. Описать их мне кажется невозможно. В Европе самый жалкий бедняк в подобных обстоятельствах найдет себе прохладный приют — какое-нибудь место, где может полежать спокойно. А я, палимый африканским тропическим солнцем, чувствовал, как разгоряченная лихорадкой кровь распирает мне сосуды и, почти потеряв сознание, виснул на спине верблюда да еще должен был изловчаться, чтобы не упасть с высокого седла; все время тело мое сотрясалось от озноба, который колотил меня наперекор жгучему зною.

Никакими словами нельзя описать мучений лихорадочного пароксизма, когда едешь на верблюде в полуденную пору через пустыню Внутренней Африки, облитую отвесными лучами неумолимого солнца.

Наконец после пятичасовой пытки пришли мы к нескольким хижинам; тут только мог я протянуться; только тут мог я надеяться сколько-нибудь облегчить свои страдания. Состояние мое было таково, что о дальнейшей езде нечего было и думать. Барон попытался добыть у обитателей хижин несколько кур, чтобы сварить для меня крепкий бульон, но нам ни одной не дали, хотя их бегало множество вокруг жилища. В таких случаях было только одно средство достигнуть цели: сила. Выбрали петуха получше, застрелили его, ощипали и сварили. Пришел владелец петуха и потребовал вознаграждения, которое, конечно, получил сполна.

Двадцать четвертое июня. Дорога от вчерашнего ночлега к Бахр-эль-Абиаду привела нас в хор, который впадал в Белый Нил против местечка Менджерэ. По лесу были разбросаны миловидные домики семейств из племени хассание. Я еще в Бутри видал красивых женщин и девушек этого племени. Последние имеют тело очень светлого оттенка. Темно-коричневая кожа мужчин до того отличается от светло-желтого бронзового тела женщин, что можно было принять их за представителей совершенно различных племен. Нигде в Африке не встречал я такой заботливости о сохранении бледной кожи, как между женщинами хассание. Пока мужчины под полуденным солнцем пасут стада, женщины праздно и спокойно остаются в хижинах, построенных обыкновенно в тени мимоз, густота которых отнюдь не пропускает солнечных лучей. Эти женщины вообще славятся леностью, праздностью, легкомыслием, чувственностью, и в этом смысле многочисленные племена других кочевников их и высоко ценят, и презирают. Постройки хассание представляют нечто среднее между палаткой и токулем. На два фута от земли ставится сплошной помост из жердей, укрепленных на крепких сваях. Это пол жилища или фундамент его, составленный из прямых, не очень тонких жердей, крепко между собой перевязанных. Помост этот имеет футов десять в длину, от четырех до шести футов в ширину и покрыт циновкой, очень искусно сплетенной из высоких стеблей степной травы. Такая же циновка, повешенная на вертикально стоящих крепких столбиках, образует две боковые стены жилища. Верхнюю или кровельную циновку делают всегда шире, чем пол хижины, и спускают ее навесом — спереди на два или три фута, а сзади на один фут, так чтобы дождь, стекая по ней, не попадал в жилище. Для наилучшего предохранения от сырости циновку обкладывают еще тканью, необыкновенно плотно и крепко сотканной из козьего волоса; она называется хаджир и совершенно непроницаема для сырости. Задняя стена хижины, так же как и боковые, состоит из циновки, на которой развешаны очень чисто выделанные и даже красивые сосуды, утварь и принадлежности туалета, то есть украшения. В дождливое время устройство этих хижин оказывается вполне разумным. Дождевые стоки находят свободный путь под возвышенным полом, кровля непроницаема, и таким образом домик остается постоянно сухим. Кроме того, возвышенное положение пола защищает внутренность жилья от вторжения всяких гадов и пресмыкающихся. Дома строят мужчины, а хаджир приготовляется женщинами. Даже маленькие девочки принимают участие в этой работе, собирая нужный материал и подготовляя его к тканью. Как образчик своего рукоделия, невеста каждого хассание подносит ему ковер из козьего волоса.