Альфред Брэм – Путешествие по Африке (1847–1849) (страница 69)

Слов мы не понимали, но нам казалось, что певцы вспоминали снежные горы своей родины под итальянским небом, уютную изгородь, в тени которой они провели детство; вспоминали, может быть, любимых девушек, которые и до сих пор иногда им грезились; об отце и матери и обо всех милых далеких, потому что аккорды их становились все мягче и нежнее. Но вот песня оживляется, она дышит силой и удалью — видно, вспомнили они горькую судьбу, принудившую их покинуть зеленые долины и виноградники своих гор, где застала их вражеская сила завоевателей и в кровавой битве доказала им право сильного. Или они раздумались обо всех унижениях и печалях, какие познали здесь на чужбине? Припоминают борьбу с негром, подползающим ночью к их палатке, или ратоборство с хитрым разъяренным номадом? Выразительные глаза этих красивых людей разгорелись, музыка их принимала зловещий характер, и пение становилось все суровее. Цитры, на которых они аккомпанировали, очень маленькие и неказистые, но албанцы мастерски владеют ими. Глядя на простые, заостренные кусочки кожи, которыми они перебирали струны, можно было ожидать, что они извлекут из них только неверные и неприятные звуки, а между тем, к удивлению, выходили роскошные и звучные мелодии. В этой музыке была вся мягкость славянских народных песен, а в словах вся сила благозвучного турецкого языка. Как хор, так и солисты исполняли свое дело с равным совершенством; только слишком сильно размахивали руками; однако они заслужили всеобщее одобрение.

Наш хозяин был неистощим в изобретении разных средств забавлять нас. Как только албанцы кончили свое пение, началось новое представление. Перед маштабою, или сенями, на дворе открылась буйная картина, словно собрался дьявольский шабаш. Мы поспешили туда, чтобы посмотреть на это диковинное зрелище. Вокруг трех высоких машалатов, или жаровен, упомянутых выше и разливавших яркий свет, вертелась и кружилась развеселившаяся толпа дикарей. Хозяйские невольники с пронзительными криками исполняли свои национальные танцы, подпрыгивая как хищные звери: это были не люди, а какие-то пляшущие черти; да и нельзя назвать пляской скачки, прыжки и кувырканья, с которыми они возились по двору без всякого такта и меры в большом беспорядке, как какие-нибудь гномы или помешавшиеся бесы. Они выли и ревели, как звери, так что мы просто не могли опомниться и не знали, что сказать. Они размахивали смертоносными трумбашами, а на ногах и на руках у них бренчали железные кольца. И над всем этим воем, криками и топаньем борющихся или пляшущих раздавались раздирающие звуки военной трубы. Нельзя описать, что это была за сумятица!

В таких увеселениях прошло несколько часов. Наконец мы сильно проголодались. Тогда принесли ужин. Прежде всего появился слуга с множеством салфеток на левой руке; каждому из присутствовавших он расстилал салфетку на колени; за ним шли двое других слуг с турецким умывальным прибором, тишт и берик. Первый несколько похож на рукомойник, но сверху покрыт прорезной крышкой с полочкой наверху, на которой положен кусочек мыла. Через эту сквозную крышку нечистая вода постоянно стекает вниз. Берик — кружка с крышкой, длинной шейкой и с длинной, изогнутою, очень узкой сточной трубкой. И таз и кувшин обыкновенно металлические. Слуга берет тишт на левую руку, берик в правую, становится перед гостем на одно колено, подставляет ему тишт под руки, а из берика льет воду на них. Каждый гость, вымыв себе руки и рот, вытирается салфеткой; слуга переходит ко второму, третьему и т. д., покуда вымоются все.

Затем софреджи, или официант, расстилает на полу циновку или ковер, ставит на него маленький стол фута в полтора вышиной и накрывает его толстой скатертью. Двое других слуг ставят сверху полированную зинние. Хозяин встает со своего места и со словами «Буерум» («Кому угодно») или «Тефаттелан» («Если вам угодно») приглашает гостей расположиться вокруг зинние. По окраинам металлической пластины разложены маленькие, только что испеченные булки и резные ложки^[161], деревянные или роговые, на выбор.

Наконец приносят еду, и кушанья быстро сменяются одно другим. Во-первых, приносят небольшую миску очень вкусной похлебки: хозяин опять повторяет приглашение, а гости вместо предобеденной молитвы произносят слова: «Бе исм лилляхи эль рахман эль рахим»^[162] — и погружают ложки в миску. Знатнейший из собеседников берет первым, остальные протягивают свои ложки по рангам вслед за ним. По знаку хозяина суповая миска исчезает, и в то же мгновение ставится второе кушанье. На больших обедах обыкновенно это бывает превосходнейшая шоурма. Это овца, жаренная на вертеле, начиненная рисом, сладким миндалем, коринкой, каштанами, орехами и т. п. и подающаяся целиком. Подходит софреджи, откидывает назад оба рукава своей куртки и руками разнимает овцу на многие части. Каждый из гостей протягивает три первых пальца правой руки и выбирает по вкусу себе самые сочные хребтовые части жаркого; вилок и ножей не водится. Такая трапеза далеко не привлекательна, однако же аппетит берет свое, особенно когда вспомнишь, что каждый из присутствующих только что вымыл себе руки и притом отрывает мясо только в одном каком-нибудь месте. На этот раз жених сам желал служить нам и собственноручно разорвал шоурму. Рис с начинкой, находящейся в брюшной и грудной полостях овцы, едят пальцами или выгребают ложкой. Если же хозяин желает оказать кому-нибудь из гостей особое почтение, то скатывает в руках маленькие шарики из риса и толкает их в рот избранного.

Такая честь, между прочим, оказана была и мне: капризничать было невозможно, я должен был проглотить, попирая все традиции европейских приличий как бесполезные предрассудки. Но я отомстил ему. Одним из шариков я чуть было не подавился и решился немедленно заплатить ему тем же. Я свалял нашему ласковому хозяину такой огромный шар, что он насилу протолкал его в рот.

«Халиль эффенди, — сказал он, — ты еще совсем не умеешь благопристойно есть по-турецки». О, наивность! Он и не подозревал, что с моей стороны это было коварство.

После шоурмы кушанья быстро последовали одно за другим. Мясные приносятся в небольших чашах и нарублены так мелко, что каждый кусок равняется глотку; мучнистые кушанья разламываются тут же пальцами. Сладкие и кислые яства беспрестанно сменяются одно другим. Трапеза кончается пилавом — этим общеизвестным блюдом, без которого не обходится ни один турецкий обед. Для пилава рис разваривают только вполовину и оставляют его размякнуть на пару, который подымается от стекшей из него воды. Потом его обливают растопленным салом или густым абрикосовым киселем или подмешивают к нему мелко нарубленные кусочки жаркого. Каждый европеец так привыкает к пилаву, что под конец он ему делается так же необходим, как и турку.

Сегодняшний ужин состоял примерно из тридцати перемен. В прежние времена роскошь требовала, чтобы на больших обедах турецких магнатов подавалось до ста кушаний.

Во время трапезы турки пьют обыкновенно только воду. За спиной гостей стоит слуга с кулой и каждому желающему немедленно подносит воду в широкой чашке. Однако наш хозяин касательно запрещенных Кораном напитков имел, по-видимому, свои понятия и без зазрения совести пил бургонское вино. Наконец он забастовал, несмотря на Контарини и других европейцев, которые в свою очередь хватили уже чрезмерно.

Когда пресыщенные гости пальцами или ложками съели еще понемногу пилава, они повскакали с мест и, приветствовав хозяина словами: «Эль хамди лилляхи» («Благодарение богу»), а собеседников «Аниан» («На здоровье»), каждый поспешил в диван, чтобы, так же как перед обедом, вымыть себе руки и лицо. Стол исчезает с остатками кушанья так же быстро, как и появился. Слуги приносят каждому гостю трубку, набитую превосходнейшим джебели^[163], и на короткое время опять удаляются за кофе. Тут опять начинаются разговоры, пока наконец гости один за другим не откланяются хозяину и не уйдут.

Томус-Ара придумал нам еще одно особенное увеселение: вошли двое арабов в самых странных фантастических костюмах и начали исполнять комедию. Представляли сцену ареста или взятия под стражу: один из актеров играл роль полицейского, а другой — шутника, который своими богопротивными остротами оскорбил судью, или кади, и халифа, или князя церкви; оскорбил он их непростительным образом. Полиция на него набросилась, но народ (который, впрочем, на сцене не показывался) помогал ему. Новые остроты и шутки, большею частью отрывки из какой-то грязной фантазии, взорвали полицейского: происходит драка; шутник побеждает и, подобно петрушке в наших уличных марионетках, утаскивает полицейского. Все турки, сидевшие в диване, от души смеялись и забавлялись этим жалким представлением, пока наконец Томус-Ара самолично не принял в нем участия, столкнув обоих актеров в глубокий бассейн своего фонтана.

Под конец явились еще танцовщицы, молодые, красивые, стройные бледнокожие хассание, и стали плясать. Танцы их становились все вольнее, необузданные движения страстнее, а взгляды томнее; тогда иезуиты сочли неприличным оставаться долее; они стали прощаться, и уход их послужил сигналом к отбытию всей публики.