Альфред Брэм – Путешествие по Африке (1847–1849) (страница 68)
Между украшениями особенно бросаются в глаза верблюжьи уздечки, искусно сплетенные из кожи и разукрашенные страусовыми перьями и мелкими раковинами ужовок (
За несколько пара мы выменяли у них много таких красивых рукоделий и пустились в дальнейший путь. Около полудня мы радостными возгласами приветствовали берег Бахр-эль-Абиада. Мы оставили позади страну, адский климат которой, наверное, в самом коротком времени погубил бы нас окончательно, если бы мы вовремя не надумали предпринять обратного путешествия. Много всяких бедствий и горьких часов пережили мы за это время. Теперь, освежившись и повеселев, мы пожирали глазами гладкую поверхность реки, уже значительно поднявшей свой уровень. Журчание и плеск воды показались нам небесной музыкой. В первый раз за четыре месяца пользовались мы несравненным наслаждением пить хорошую воду, которую великолепная река предлагала нам в таком изобилии. С радостным сердцем разбили мы палатку в тени исполинской мимозы и стали потешаться над уморительными обезьянами, которые толпами прибегали к реке, выделывая самые забавные штуки и доставляя нам самое веселое зрелище.
Двадцать шестого июня мы наняли барку, шедшую от Элеиса и в тот же день перевезшую нас на другой берег в селение Менджерэ. Там мы видели человек сорок рабочих, занятых постройкой судов по заказу правительства. Мы немало подивились отличной работе, которую чернокожие умудряются исполнять самыми дрянными инструментами. Несколько токулей заняты были кузнецами, другие корабельными плотниками, третьи канатными мастерами. Повсюду оживленная деятельность. Самое имя селения (менджерэ означает верфь) показывает, что оно образовалось из жилищ нескольких кораблестроителей, поселившихся у реки в непроходимом тропическом лесу, ныне уже, впрочем, довольно разреженном.
На рассвете следующего дня мы оставили Менджерэ. Довольно крепкий южный ветер так быстро подгонял нашу барку вниз по течению, что 28 июня мы увидали минарет столицы Восточного Судана, возвышавшийся над морем фата-морганы. Бахр-эль-Абиад был полон птицами всякого рода, так и манившими поохотиться. Но еще сильнее было наше стремление скорее водвориться в Хартуме, который теперь во всех отношениях казался нам благословенным местом. Нас несказанно радовала даже мысль увидеть европейцев — так долго были мы лишены всякого цивилизованного общества.
Когда мы огибали Рас-эль-Хартум, собиралась сильная гроза. Чтобы не попасть под дождь, барон тотчас же покинул корабль, я сошел на берег через полчаса, только тогда, когда матросы причалили в дахабие к северо-восточной улице города. Начинался сильнейший ливень, когда я вошел в гостеприимный диван нашего друга Пеннэ.
С каким интересом прислушивались мы к известиям о положении дел в Европе, которые только что пришли в Хартум в кипе французских газет!
Вторичное пребывание в Хартуме. Возвращение в Египет и путешествие по дельте
Маленький зверинец, на время нашего отсутствия порученный надзору нубийца Фадтль, как только прибыли мы в Хартум, оказался в самом цветущем состоянии. Мы перевезли его с собою в просторный дом, на обширном дворе которого для страусов было довольно места, чтобы порезвиться и поиграть. Проворные и притом от природы защищенные марабу менее страдали от них, чем мирные газели и драчливый Перро — наш умный павиан, который со всеми нашими зверями состоял в открытой вражде.
Кратковременное наше пребывание в Хартуме мы ознаменовали охотничьими подвигами и, невзирая на начинавшееся дождливое время, приобрели много ценных предметов для наших коллекций.
Пятого июля осматривали собрание птиц, добытых плутоватым Никола с берегов Белого и Голубого Нила, куда он нарочно для этого посылал своего слугу; тут мы увидели первый экземпляр неизвестного дотоле рода птиц, названного впоследствии в Англии
Одиннадцатое июля. Уже несколько дней великолепнейшим образом празднуется свадьба сэнджека Томус-Ара. Невеста, если так можно назвать его мусульманскую подругу, была сестрой нашего старого знакомого Муса-Бея, тогдашнего мудира области Донгола; ей предстояло сделаться третьей женой Томус-Ара. Целых восемь дней продолжалась великолепнейшая «фантазия», долженствующая кончиться торжественной церемонией брака. Каждый вечер раздавались выстрелы ракет и ружей, из которых арнауты палили холостыми зарядами; по всему городу, точно во время Рамазана, все ходили с факелами; перед домом было необыкновенно светло от больших машаллатов, то есть железных жаровен, помещенных на высоких шестах и наполняемых легко воспламеняющимся деревом. На дворе раздавались иногда мотивы из европейских опер, исполняемые музыкантами линейного батальона. В тот вечер все мы, европейцы, торжественно приглашены были женихом к ужину и к четырем часам пополудни под предводительством нашего достолюбезного друга Пеннэ в разнообразнейших костюмах отправились к глинобитному дворцу Муса-Бея. К нашему обществу присоединился еще грек Константини, оспопрививатель, игравший в Хартуме самую незначительную роль.
Передний двор пиршественного дома представлял самое пестрое зрелище и был наполнен туземцами. В сенях поместилась военная музыка, встретившая нас ужаснейшим исполнением «Марсельезы». На длинных серых коврах, разостланных по земле вдоль двора, пировали бедные обитатели Хартума; на заднем плане слышались однообразные звуки тарабуки, аккомпанировавшей своими перекатными ударами чувственной, распущенной пляске неизящных уличных танцовщиц, к которым присоединились также многие невольницы нашего амфитриона. В зрителях недостатка не было: важные турки задумчиво покидали курительную комнату, чтобы поглазеть на них: молодежь толпами обступала группу неумеренно раскормленных танцовщиц и беспрестанными восклицаниями «машаллах»[158] побуждала их еще усерднее выгибать верхнюю часть тела, потрясать всеми членами, топтаться ногами, стоя на месте и подымая страшную пыль, словом, в совершенстве исполнять танец, уже достаточно описанный мною прежде. Нечего говорить, что как танцовщицы, так и коричневые их возлюбленные — ахабы — обдавали друг друга страстными и томными взглядами, возбуждавшими в них полнейшее сочувствие: на такие взгляды красавицы не скупились, да и воздыхатели, конечно, щедро отплачивали им той же монетой.
Нас провели во второй двор, через другие сени, в диван. Там уже сидели хозяева с несколькими гостями и курили трубки. Комната была жилая, удобная и уютная: стеклянные оконницы, так редко встречающиеся в Хартуме, покрыты были искусной решеткой, а под ними вдоль всех стен тянулись мягкие оттоманки. Среди комнаты тонкими струями бил фонтан, помещенный в широком бассейне и распространявший приятную прохладу. Орлиный взор Контарини немедленно рассмотрел все, что было в диване. «Voila, messieurs, une batterie bien périllieuse pour nous»[159], — сказал он нам, указывая на длинные ряды бутылок, поставленных для охлаждения в воду.
Когда покончили с кофе и трубками и после этого еще достаточно поскучали — мне показалось даже, что нам дали поскучать больше, чем следовало, — внесена была зинния, или металлическая доска, до четырех футов в поперечнике, заменяющая туркам столы; вся зинния уставлена была коллекцией различных водок и бесчисленным множеством чашечек, в которых были разложены различные лакомства и закуски для возбуждения аппетита. Потом вошли арабские музыканты, уселись и после какой-то мучительной прелюдии начали наигрывать арабские мелодии. Отчаянное однообразие их до того надоело, что всякий по-своему старался развлекаться.
Контарини, вместе с некоторыми другими европейцами, предпринял основательное изучение водок; епископ сплетничал с Муса-Беем; Дон Игнацио, сидевший против русского профессора Ценковского[160], посланного в Африку с научной целью, восхвалял добродетели покойного иезуита Рилло; дон Анджело, наверное, обдумывал какую-нибудь глупость, а Контарини поспешно наедался лакомств, подаваемых, вероятно, больше для виду; барон усердно любовался красивыми, загорелыми и суровыми лицами арнаутов и их расшитыми золотом куртками с живописно висящими рукавами; я мысленно всех их подымал на смех.
Под конец даже и туркам надоело монотонное распевание чудесных арабских песен, в сущности преисполненных поэзии. Для разнообразия, Томус-Ара позвал нескольких албанцев и велел им спеть нам несколько песен, какие поют у них на родине. Эти мелодии оказались очень хорошими, и притом нас поразило чувство, с которым они были пропеты.