Альфред Брэм – Путешествие по Африке (1847–1849) (страница 66)

Мой запас воды истощился, и к изрядному голоду присоединилась палящая жажда. Вскоре опять наступил невыносимый зной. Наконец после восьмичасовой скорой езды напал я на дохновую ниву и вслед за тем достиг маленькой деревни. Мой верблюд был утомлен и голоден не меньше меня; я умирал от жажды. Шейх селения гостеприимно принял меня и угостил кислым молоком и черным, дурровым, хлебом, единственной провизией, какая у него нашлась. Хеджин мой жадно глотал золотистые зерна дохна.

От простуды ли, схваченной ночью, или от неудобоваримой пищи у меня начались жестокая колика и дизентерия, которые сделали дальнейшую езду почти невозможной. Однако оставаться здесь не приходилось, и потому, расспросив о дороге, я направился к селению Тендар, не обращая внимания на терзавшие меня спазмы.

Местность, по которой я сегодня проезжал, была не похожа на остальные, посещенные мною в Кордофане. Между горными хребтами, тянувшимися в несколько рядов и разветвлявшимися в разнообразные отроги, то и дело попадались котловины. Эти углубления, по-видимому отлично обработанные и густонаселенные, имели большею частью крутые берега: на дне обыкновенно был колодезь и вокруг него селение. Размеры котловин были различные — от трехсот до шести тысяч шагов в поперечнике. По скатам, издали похожим на немецкие виноградники, разбросаны были кругом дохновые нивы, на холмах возвышались густые группы деревьев, которые в степи разбросаны поодиночке.

К вечеру я добрался до гиллы шейха Фадтль-Алла. У колодца собралась половина всего населения. Одни поили скот, другие черпали воду, иные мыли свое платье. Последняя процедура в особенности обратила на себя мое внимание оригинальностью мыла, употребляемого прачками. Одно дерево тропических лесов, которое вместе с листьями и ветвями чрезвычайно охотно едят слоны, дает своеобразный плод, его туземцы употребляют вместо мыла; для этого плод очищают, расплющивают, разбалтывают в воде, и тогда он дает обильную пену, которую здесь взбивают руками, а в Судане топчут ногами, и этой пеной чистят ткань. Самая стирка производится здесь с изумительной простотой. Человек вырывает в песке отлогую яму, кладет в нее кусок непромокаемой кожи, наполняет это оригинальное корыто водой с мякотью описанного плода, бросает туда часть своей одежды и начинает, переступая с ноги на ногу, мять и перетирать там ткань, затем ее выжимает и сушит на солнце. О силе солнечных лучей можно судить по тому, что двое людей до тех пор держат ткань развернутой, пока она не высохнет окончательно. Когда при высоком уровне Нила вода Бахр-эль-Абиада еще довольно чиста, в Хартуме каждый день видишь, как сотни жителей идут к реке и стирают свои одежды описанным способом.

С наступлением ночи я остановил своего верблюда у одинокого токуля и решился тут ночевать. Хозяин хижины, принявший меня за турка и притом за солдата, клялся и божился, что ни для меня, ни для моего скота ни еды, ни питья у него не найдется, но зато предложил провести меня в харчевню, которая находилась тут же поблизости. Я охотно согласился, а чернокожий душевно рад был, что отвел такую напасть от своего дома и накликал ее на голову соседа. Через пять минут услужливый проводник довел меня до гиллы, в которой я остался ночевать.

Шестого июля. Деревня Тендар была недалеко от места моей ночевки. Я приехал туда засветло и потом поехал в северо-восточном направлении через пустынную и печальную саванну к гилле Умзерзур. Мистер Петерик принял меня очень дружелюбно и тотчас заставил принять сильное, но очень благодетельное лекарство от дизентерии. Я прожил у него несколько дней и, достаточно оправившись, сопутствовал ему в разъездах по различным деревням, в окрестностях которых он разыскивал железо.

Шестнадцатого июня в деревне Зерега я снова съехался с бароном. Наши служители уже выехали вперед с багажом, а потому вскоре после моего приезда мы покинули это селение. В полдень отдыхали в гилле Ум-Замур^[156] и нашли тут много сквернейшей воды, необыкновенно соленой. Вечером приехали в гиллу Мархаджер (в переводе: «каменная деревня») и здесь ночевали. Камни были, однако, не единственным злом этого местечка. Оказалось совершенно невозможным достать кур для еды и меризы для питья, нужно было довольствоваться надоевшими лепешками дурры и такой же противной водой.

Восемнадцатого июня через Шетиб приехали мы в селение, носящее чрезвычайно красивое название, — Аллах-Аманэ (Божий мир); однако не встретили никаких следов знаменитого гостеприимства здешних жителей, которым так хвалился Руссеггер. Только силой могли мы получить для себя и своих вьючных животных необходимые съестные припасы.

Взошла луна. Мы хотели ехать дальше, но во всей деревне не нашлось ни одного проводника. Предполагая, что мы будем насильственно требовать себе услуг, все жители точно взбесились. Когда все мужчины наотрез отказались служить нам, барон, рассчитывая на их рыцарские чувства, велел захватить трех женщин в селении и решился до тех пор держать их в неволе заложницами, пока мужчины не согласятся служить нам проводниками. Плохо же мы знали кордофанских кавалеров: ни один из них не показался и голосу не подал; пришлось выпустить женщин даром. К счастью, один из наших погонщиков нашел настоящую дорогу и объявил, что проведет нас как следует. Под его предводительством достигли мы саванны и более четырех часов ехали ночью.

То была одна из тех великолепных тропических ночей, предшествующих дождливому сезону, о которых невозможно иметь ясного представления иначе, как насладившись ими лично. Сегодня больше чем когда-либо вспоминалось мне Гумбольдтово прекрасное описание ночей в южноамериканских степях, хотя, впрочем, они должны быть мало похожи на африканские тропические ночи. Вот что говорит Гумбольдт: «Когда наконец после долговременной засухи наступают дожди, вид степи внезапно изменяется. Темная синева дотоле безоблачного неба становится бледнее. По ночам едва можно распознать черную глубь пространства в созвездии Южного Креста. Фосфорический, мягкий блеск Магеллановых облаков тускнеет. Даже созвездия Орла и Змееносца, отвесно посылающие свои лучи, сверкают как-то бледнее и тише. На юге встает над горизонтом тяжелая туча — точно мощный горный хребет. По всему зениту расстилаются туманами легкие испарения, и дальний гром возвещает приближение живительного дождя».

Здесь было не совсем так. Правда, на юге клубились темные облака, предвещавшие дождь и бороздившиеся яркой молнией, а гром доходил до нас лишь отдаленным гулом, но перед нами неизъяснимым блеском сияли еще не потускневшие звезды. Южный Крест светился так же приветливо, и атмосфера была чиста и прозрачна. Южное небо стояло еще во всей красе, глубоко чернея над нашими головами.

Девятнадцатое июня. Первый луч солнца нашел нас уже на высоких седлах. Слева над травянистой зарослью саванны возвышалась Козловая гора, Джебель-эль-Дэюс. Ее темные зубчатые вершины резко рисовались на горизонте. Вскоре мы пришли на место, где прежде стояло селение Сахкра; теперь от него не осталось никаких следов.

В Кордофане нередко случается, что жители селений внезапно покидают свои токули и совсем переменяют место жительства. Причиной тому служит или пересохший колодезь, или истощение лесного материала. Тогда деревня почти так же быстро исчезает, как она возникла: термиты выедят деревянный остов токуля, буря развеет его шаткие остатки, а дождь затянет их песком. По всем закоулкам бывшего селения вырастет высокая трава, и в один год степь вполне завладеет тем, что у нее отняли. Где прежде стояла Сахкра, сегодня раздаются крики макхара.

В полдень мы отдыхали в тени нескольких мимоз. Томительный жар охватывал равнину, небо было слегка облачно, и наконец поднялся легкий палящий ветер, который, постепенно усиливаясь и становясь все жарче, перешел в ураган: то был самум. Верблюды стали беспокойнее и пугливее; на погонщиков напал тоскливый страх; к счастью, буря длилась не более получаса. Очень измученные, мы не могли продолжать путешествия.

В час вечерней молитвы встретился нам араб, медленно погонявший двух верблюдов. Мы дружелюбно спросили его: «Далеко ли еще Гельба?», то есть гилла, помещавшаяся вдали от всех окрестных деревень, и получили в ответ: «Поезжайте, и на закате солнца будете пить свежую воду из тамошнего бира. Я недавно оттуда выехал».

Мы снова погнали своих хеджинов по направлению к желанной гилле, заранее радуясь бурме хорошей меризы и целым суткам отдыха, которым здесь пользуются все путешественники. Но, проехав больше половины пути, указанного нам арабом, мы все еще не видели селения и не слыхали лая собак. Вечерняя тишина изредка прерывалась однообразным воем одиноко бродивших шакалов. Мы проклинали араба, который без всякой нужды наврал нам.

Была уже поздняя ночь. Мы уехали далеко вперед от своего каравана и остановились подождать его: разложили на земле ковры и зажгли костер, пламя которого разливало свет далеко вокруг. Огонь предназначался для указания каравану нашего местонахождения. Но он немедленно привлек к нам других, вовсе не прошенных гостей: всякие гады и пресмыкающиеся кучами приползли из степи к костру. Тарантулы с шестью волосатыми ногами в палец длиной, скорпионы с воинственно поднятым хвостом, словно притянутые магнитом, спешили к огню, перелезая частью даже через ковры. Около нас шипела и извивалась маленькая, но чрезвычайно ядовитая випера, которую барон искусно и отважно поймал. Мохаммед побросал уже множество больших черных скорпионов в огонь, но со всех сторон то и дело прибывали новые экземпляры этих отвратительных тварей.