Альфред Брэм – Путешествие по Африке (1847–1849) (страница 60)
Девятого марта, прелестным утром, мы с караваном мистера Петерика направились к первому селению Кордофана. С трудом и неохотно влезли мы на своих хеджинов. Барон еще сильно страдал, да и я далеко не выздоровел. Чтобы избавиться от скуки медленного путешествия с багажом, мы пустились крупной рысью вперед, но не отъехали еще и пятисот шагов, как отменный хеджин барона на всем скаку взбесился, сбросил барона вместе с его седлом, поводьями, оружием и бурдюками и затем скрылся между деревьями. После нескольких неудачных попыток погонщики наших вьючных верблюдов признали невозможным поймать беглеца и потому послали одного из своих товарищей назад в селение, чтобы оповестить о случившемся несчастье. Поневоле должны мы были продолжать путь с вьючными верблюдами, на одного из которых сел я. Хабир зигзагами повел нас через степь и тем еще удлинил нам этот скучный переезд.
После четырехчасового пути в степи показались остроконечные крыши токулей селения Эль-Эджед. В ту же минуту один из погонщиков заметил хеджина, скакавшего за нами во весь дух. То был араб, который привел нам бежавшего верблюда. Он его нашел беззаботно пасущимся в степи, на расстоянии четырех часов езды от Торра, тотчас узнал его и привел в Торра, откуда его немедленно послали вслед за нами.
Несмотря на такую основательную прогулку «отменный хеджин» сделал в этот день не менее шести немецких миль, или сорока километров, в нем заметна была сильная наклонность продолжать свои страннические подвиги. Но слуга наш Идрис, нубиец, который вырос на спине верблюда, оказался не таким плохим наездником, как барон: он надел на хеджина узду, крепко засел в седло и в продолжение получаса так гонял его по степи, что отбил всякую охоту упрямиться и своевольничать.
Как только мы приехали в Эль-Эджед и вошли в хижину, явилась целая толпа девушек с приветствиями: они начали петь хором и выделывать какой-то очень чувственный, но вовсе не изящный танец с очевидным намерением добиться нашей благосклонности. Но мы были так измучены и голодны, что ни о чем другом не думали, как только поесть да отдохнуть, а потому дали им порядочный бакшиш и отправили, заказав только принести нам кур и цыплят, так как другой живности в селении не водилось. Надо заметить, что при этом мы обозначили кур употребительным в Египте названием — фарха. Шейх в изумлении покачал головой.
«Я слышал, что вы едете в Обеид, а хотите здесь покупать фарха? У меня есть одна, но старая, дурная». «Это ничего, говорю я, тащи ее сюда». Он пришел и притащил невольницу, которая действительно вполне соответствовала нелестному описанию шейха. Мы расхохотались и уверяли его, что эта хадимэ нам не годится, потому что мы фарха желаем купить для еды. Шейх убежал в ужасе, а мы только дивились, чего он испугался. Наконец Идрис разгадал нам эту загадку, сообщив, что в Кордофане молодых невольниц называют фарха (зверьки), а кур называют фаружд. Он тотчас побежал вслед за шейхом, который уже начал смотреть на нас недоверчиво, и потребовал цыплят под их настоящим именем, после чего нам натащили их в громадном количестве.
Эль-Эджед считается кордофанским селением, хотя он лежит за целых одиннадцать немецких миль от Гашаба — первого настоящего кордофанского селения. Между Эль-Эджедом и Гашабом находится степь Хала-эль-Акаба[146], через которую англичанин со своим проводником и с одним слугой намеревался переехать в один день. На хорошем хеджине, пожалуй, нетрудно проехать в день двенадцать миль (около 90 километров); но для нас, больных лихорадкой, это был бы слишком затруднительный перегон. Мы сочли за лучшее тащиться с вьючными верблюдами и на следующий день, около полудня, отправились вслед за майором, который выехал до рассвета.
Еще несколько часов тянулись мимозовые рощи, а там началась уже сплошная степь. На закате мы остановились, напились кофе, потом ехали еще несколько часов, вплоть до ночи. Наши верблюды спугнули огромную стаю цесарок, которые с громкими криками рассеялись во все стороны. До тех пор мы еще не встречали этих птиц в диком состоянии и очень интересовались ими. Но они были до такой степени боязливы и осторожны, что нам не удалось убить ни одной. В десять часов вечера мы расположились ночевать среди степи, на песчаном месте, совершенно лишенном травы. С южной стороны степь на целую милю была объята пламенем: туземцы зажгли сухую прошлогоднюю траву, чтобы расчистить место молодым ивам, пробивавшимся из земли с первыми дождями.
Одиннадцатое марта. Дальше ехать нельзя. Ночью у барона снова наступил пароксизм сильнейшей лихорадки, и ему необходимо было отдохнуть. Сегодняшняя дорога была еще однообразнее вчерашней; вид степи неизменен: кроме небольших партий газелей, нам не встречалось никаких следов здешней богатой фауны.
От Эджеда мы ехали вместе с караваном пилигримов — чернокожих такрури, возвращавшихся из Мекки. Особенное наше внимание привлекла одна девушка, лет пятнадцати, которая удивила нас как своею неутомимостью, так и необыкновенной красотой. Заранее прошу извинения у моих благосклонных читательниц, но утверждаю, что темный цвет кожи не мешает проявлению истинной красоты. Такрури совершает свои странствования к святым местам, из середины Африки в далекую Азию, почти все время пешком, пробавляясь от места до места милостыней. С деревянной чашечкой в руке, на которой написан «Азият» — стих из Корана, и с несколькими сосудами из тыквенной корки, такрури безмолвно останавливается перед токулем, танкхой или палаткой араба, кочевника, бедуина или нубийца, с безмолвной мольбой протягивает жителю хижины свою пустую посудину и ждет, пока тот бросит в нее горсть дурры или кусок маисовой лепешки. Такрури лишь настолько знаком с арабским языком, что может изложить по-арабски свой символ веры и понимает некоторые изречения из Корана[147].
Странствование к святым местам длится иногда целые годы. Такрури переходят через знойные пустыни и безводные степи и, позабыв старую вражду, мирно проходят мимо своего смертельного врага, совершая путь, имеющий в один конец не менее трехсот немецких миль.
Под именем такрури разумеют здесь всех чернокожих пилигримов, идущих из Внутренней Африки, например из Томбукту, Дарфура, Борну, Бархрарми и т. д. Все эти пилигримы — негры, принадлежащие к разным племенам. В Судане они не пользуются уважением, потому что там их подозревают (я думаю, несправедливо) в похищении детей, которых они будто бы продают в рабство. Съестные припасы они действительно воруют.
Около полудня мы сделали привал под тенью нескольких мимоз и приготовили обычный в пустыне завтрак: кофе с морскими сухарями. Отдохнув часа два, мы крупной рысью поехали вслед за караваном и настигли его в обширных нивах, засеянных дохном (
В Гашабе живут маджанины, ветвь большого кочевого племени хассание. Они оседлые, живут в постоянных хижинах, преимущественно в селениях Гашаба и Джоэмад, занимаются земледелием, возделывают дохн, хлопчатник и дурру, но промышляют преимущественно скотоводством. Стада их состоят из коров и коз, для которых, как во всех селениях Кордофана, вокруг деревень оставляют большие травянистые выгоны, так что собственно нивы отстоят от домов не ближе полумили, и домашнему скоту предоставлены обширные пастбища. Не мешает заметить, что селения Кордофана редко встречаются ближе десяти или одиннадцати километров одно от другого, чаще же от четырех до шести миль, то есть километрах в тридцати или сорока одно от другого.
Здешние луга почти повсеместно покрыты отвратительным асканитом, степным растением, о котором я уже говорил выше. От него избавляются только на возделанных нивах, которые, невзирая на ужасные засухи, дают здесь богатые урожаи.
Дохн родится здесь до того роскошно, что туземцы выбирают для жатвы только самые тяжелые и лучшие колосья, остальное, около одной шестой доли всей жатвы, без опасения помереть голодной смертью предоставляют птицам небесным.
Жатва производится на тот же лад, как и в Хартуме, и зерна убираются так же. Женщины и девушки распевают довольно мелодично очень поэтические песни, с тяжелым трудом по описанному выше способу изготовляют из зерен дохна вкусный хлеб и превосходный напиток меризу, который приготовляется здесь несравненно вкуснее, чем в Хартуме. Причиной этому может быть и свойство самого зерна, и оригинальный способ приготовления меризы. Здесь делается так: зерна дохна, содержащие очень много сахару, сначала растирают в очень мелкую муку, подбавляют воды, размешивают ее в густую кашицу и оставляют перебродить и скиснуть. Когда эта смесь перекиснет, тогда перед хижиной разводят на песке сильный огонь, вываливают приготовленное тесто на разогретую землю, прикрывают его золой и снова раскладывают огонь. После трехчасового печения этот хлеб вынимают из углей, горячий разламывают на куски и, наложив в сосуд, наливают водой. Через несколько часов начинается второе брожение, продолжающееся до следующего дня. Наконец массу процеживают, разливают в бурамы (шаровидные сосуды) и раздают. Кордофанская мериза — напиток в высшей степени приятный, освежительный и служит лакомством старым и малым, богатым и бедным; во всяком случае, он гораздо здоровее солоноватой воды, наполняющей большую часть колодезей кордофанского плоскогорья. Здесь в Гашабе люди и скот пьют из одной цистерны, которая имеет до 27 сажен глубины и наполнена стоячей водой, солоноватой, мутной и тинистой. Она содержит так много соли и селитры, что при кипячении на стенках сосуда отлагается довольно толстая корка.