Альфред Брэм – Путешествие по Африке (1847–1849) (страница 61)

Одежда маджанинов также не отличается от одежды хассание. Маленькие девочки носят, как и в Судане, рахад и отлично понимают, что он к ним очень идет. Между взрослыми девушками, то есть достигшими двенадцати- или тринадцатилетнего возраста, встречаются фигуры идеальной красоты; нередко и черты лица их также привлекательны. Они украшают себе голову и шею кусочками янтаря, цветными камнями, например сердоликом, стекляшками и т. п.; бедные украшаются кольцами из желтой меди, рога, слоновой кости и даже железа; у богатых встречаются даже серебряные пряжки. Женщины все без исключения очень тщеславны, чрезвычайно заботятся о своем украшении и почитают великим стыдом, когда волосы у них не напитаны салом или жиром. Они быстро стареют и тогда становятся настолько же уродливы, насколько в молодости были красивы. На них лежат почти все тяжелые работы; мужчины работают мало: занятия их ограничиваются добыванием дерева, еще они таскают воду да пасут стада; а остальное время проводят в полном отдыхе по своим токулям.

Маджанин любит петь и танцевать. Петерик, который был далеко не прочь полюбоваться на красивых, стройных танцовщиц, поощрял их щедрыми подарками, и на эту приманку ежедневно собирал всех девушек селения на «фантазию» перед своим токулем. Пляска их не похожа на танцы рауазий и феллахских женщин в Египте. Они становятся в широкий полукруг, поют и хлопают в ладоши; одна из девушек выступает вперед и начинает плясать. Мерными шагами, в такт пению и перегнув назад верхнюю часть тела, подходит она к избранному кавалеру, постепенно и с изысканным кокетством раскрывает перед ним свою грудь, в начале танца прикрытую фердахом, потом наклоняется вперед и с размаху задевает его по лицу своими распущенными волосами, которые пропитаны жиром. После этого она с томными глазами медлительно отступает назад, а другая девушка начинает ту же самую процедуру, потом третья, четвертая и так далее, пока не перетанцуют поочередно все. Мы, европейцы, охотно бы обошлись без прикосновения жирных волос, но надо было посмотреть на пламенные глаза кордофанского юноши, принимавшего участие в танце и осчастливленного таким помазанием со стороны красавицы, чтобы понять, как драгоценно должно быть такое явное отличие, такое роковое проявление нежности. Как гордо и страстно посматривал он на возлюбленную плясунью и с какою радостью втирал себе в лицо попавший на него жир! Оба пола здесь в высшей степени наклонны к чувственным наслаждениям, однако ж женщины гораздо более стеснены относительно супружеской верности, чем настоящие хассание. Совершенно несправедливо рассказывают некоторые путешественники, будто бы женщины кордофанских селений пристают к иностранцам и грозятся избить палками того, кто не соглашается воспользоваться их благосклонностью.

Пребывание в Гашабе было далеко не из приятных. Мы бы еще довольно легко перенесли лишение хорошей пищи, если бы к нему не присоединился недостаток в питье. При сильной засухе, зное и обычной притом жажде мы принуждены были часто прибегать к воде, добываемой из местного колодца, в сравнении с которой вода Бахр-эль-Абиада наверное показалась бы нам нектаром; между тем даже туземцы находят ее очень дурной в сравнении с водой Голубого Нила. Неудивительно, что питье из гашабского колодезя вскоре возобновило нашу лихорадку. Барон страдал больше, нежели я. Пока он трясся от озноба, лежа в токуле, я мог, по крайней мере, ходить на охоту, что всегда может доставить развлечение. Каждый день выезжал я на своем хеджине в степь, и хотя отвратительный асканит очень мешал мне, а мое чужеземное одеяние часто спугивало местных зверей, однако же мне удалось овладеть довольно большим количеством редких птиц. Я приучил своего хеджина стоять смирно, пока я стрелял с его спины: вначале после каждого выстрела он неизменно бесился и нес меня в сторону. За седлом я возил с собой кордофанского слугу, который доставал и приносил мне убитую добычу, как собака. Впрочем, и его следовало дрессировать для охоты, потому что он имел вредное обыкновение каждому убитому животному перерезывать горло, приговаривая: «Бэ исм лилляхи эль рахман эль рахим»^[148]. В самом селении мы устроили также особую охоту. У одного араба была пара полудиких страусов, которых мы купили и застрелили, чтобы препарировать их. Отличное мясо страусов мы, конечно, съели; оно нежнее говядины и имеет превосходный вкус дичи.

Двадцать второго марта рано утром бимбаши выехал из Гашаба, а мы в тот же день последовали за ним перед солнечным закатом и после трех или четырех часов езды остановились отдохнуть среди степи. На другой день рано утром мы поехали дальше. У меня так разболелась нога и притом мой верблюд был так плохо оседлан, что я едва мог держаться в седле и, не доехав до Джоэмада (в шести немецких милях от Гашаба), опять был сброшен своим взбесившимся верблюдом, и притом прямо в мимозовый куст. Исцарапанный, истерзанный, в разорванном платье, с трудом выполз я из колючего кустарника и уже на простом скромном осле продолжал путь. Тщедушная моя скотинка вскоре отстала от длинноногих верблюдов; я очутился один, направляясь вслед за караваном, опять разболелся и в пароксизме лихорадки с величайшим трудом добрался до деревни и вошел в первый попавшийся токуль. Тут я попросил анкареб, воды для питья и позволения отдохнуть, потому что был очень болен. Добродушные хозяева хижины приняли меня ласково и немедленно удовлетворили мои просьбы. Вскоре пришел живущий поблизости шейх, осведомился о моем здоровье и приложил всякие старания к облегчению моих страданий. Мне принесли воды, настоянной на кисловатых лепешках дурры, и этот напиток чрезвычайно освежил меня. К вечеру лихорадка прошла, я встал и с благодарным сердцем покинул своих приветливых хозяев.

Шейхи всех селений в Судане обязаны давать приют всякому путешественнику, поэтому в каждой деревне есть просторное, прохладное жилье для проезжих, однако со стороны совершенно чужого человека, приютившего меня так охотно и добродушно, это было доказательством настоящего гостеприимства и доброты. Было бы совсем несправедливо предполагать, что оказанные мне услуги были не более как дань, которую шейх считал себя обязанным принести одному из своих завоевателей — он принимал меня за турка. Не проще ли будет дать такому гостеприимству его настоящую оценку: это совершенно бескорыстное исполнение обычая, издревле почитаемого и священного, в котором с одинаковою добросовестностью практикуются как богатые, так и бедняки.

Я отыскал бимбаши и барона в токуле на другом конце деревни и узнал, что решено в ту же ночь выезжать до селения Том и там дожидаться нашего багажа. При моем болезненном состоянии перспектива была очень печальная; однако лишения и бедствия всякого рода — обычная участь путешественников в этих странах, и потому, невзирая на свою крайнюю слабость, я должен был снова взлезать на верблюда. Как только взошла луна, мы выехали из Джоэмада, но я так ослабел, что принужден был слезть и несколько часов отдыхать. Постелью служил мне тонкий коврик, разостланный на песке. До тех пор я еще никогда не жаловался, а тут испускал невольный стон. Только на следующее утро прибыли мы в Том, но я целые сутки провалялся в лихорадке. Вот что называется «путешествием во Внутреннюю Африку!».

Утром 25 марта мы пустились дальше. В полдень отдыхали в Тендаре, вечером в Вади-Сакие, двух маленьких деревушках, расположенных в степных перелесках. Из Вади-Сакие барон с англичанином уехали вперед от каравана, желая скорее добраться через Бару в Эль-Обеид, самое значительное местечко Кордофана. Я ехал с вьючными животными и прибыл в Бару к полудню.

Бара большое селение, состоящее из токулей и имеющее более полумили в окружности. Оно лежит в отлогой котловине, имеет много колодцев, не очень глубоких и наполненных довольно порядочной, хотя все-таки слизистой водой; кроме того, в Баре много садов, свежая зелень которых необыкновенно отрадна для глаз, утомленных однообразием желтой степной травы. Несколько финиковых пальм, здесь посаженных, приятно напоминают о более умеренных, благодатных странах; сочная зелень мимоз группируется тенистыми беседками, а густолиственные кусты набака растут вокруг всех хижин. В садах разводят пшеницу, лук, табак и некоторые овощи. Все это орошается посредством черпальных колес, приводимых в движение животными или шадуфами^[149], которыми управляют невольники. Воду накачивают сперва в обширный бассейн и только вечером разливают по грядам.

Бара раскинулась широко. Токули разбросаны по пустыне и перемежаются кустарниками и нивами дохна и дурры. Когда с началом дождливого времени всюду пробивается молодая травка, тогда табуны верблюдов, рогатого скота и коз пасутся среди самого селения. Угодье каждого обывателя огорожено зерибой; у наиболее достаточных бывает иногда до двенадцати соломенных хижин, которые образуют в своей ограде особую деревеньку.

По прибытии нашем оказалось, что кордофанский губернатор Мустафа-паша жил теперь в Баре. Палатка его была разбита на западном конце селения, в тени деревьев. Барон сделал ему визит и был принят очень приветливо. Узнав, что барон занимается естественной историей, паша немедленно подарил ему жирафу, которая, однако же, до нас не дошла, вероятно по небрежности или по мошенничеству одного из его слуг.