Альфред Брэм – Путешествие по Африке (1847–1849) (страница 62)
Шестого апреля мы выехали из Бары и направились к главному городу области. В Баре барон подружился с кашефом, надавал ему каких-то лекарств от мучившей его долголетней болезни, за что получил от него верблюдов для перевозки нашего багажа и рекомендательное письмо к одному из друзей кашефа в Обеиде, о котором он отзывался как о «Раджель аасим» — превосходнейшем человеке. Кашеф дал нам в проводники собственного слугу. Дорога к городу идет через редкий мимозовый лес, в котором там и сям разбросаны дохновые нивы различных деревень. Мили за четыре от Бары путь лежит через низменный горный хребет Джебель-эль-Курбач (гора кнута), с вершины которого вдали виднеются остроконечные токули столицы. Влево от дороги видели мы небольшие рощи из адансоний, гигантских деревьев Старого Света, называемых туземцами табальдие, баобаб или кунклес. В оголенных кронах этих колоссальных деревьев с резкими криками летали серо-зеленые попугаи, вероятно отыскивавшие в стволах дупла для своих гнезд.
Несколько далее, под тенью высоких мимоз, находится фула, то есть углубление в земле, наполненное дождевыми потоками харифа. Воду эту можно пить еще довольно долго, после того как минует период дождей.
По уверениям наших погонщиков и по свидетельству многих других лиц, достойных полного доверия, эти и другие фулы Кордофана служат приютом для больших рыб, пока не пересохнет вода. Пальме полагает, что эти рыбы родятся или из той икры, которую оставляют в этих прудах прошлогодние рыбы, или из той, которую заносят сюда рыбоядные водяные птицы с Белого Нила. И то и другое кажется мне сомнительным, потому что, во-первых, вылавливаемые здесь рыбы все чрезвычайно крупны, во-вторых, потому что все водяные птицы слишком быстро переваривают пищу, чтобы через такое большое пространство доносить сюда свежую икру. Утка, например, для переваривания пищи употребляет отнюдь не больше получаса, а самая быстролетная водяная птица не может затратить менее часа на перелет от Бахр-эль-Абиада до Обеида, которые отстоят друг от друга более чем на двадцать немецких миль.
Во время засухи дождевые пруды совсем высыхают; мы сами нашли на обратном пути упомянутую фулу совершенно сухой, и я со своей стороны могу объяснить это только тем, что рыбы, как многие амфибии, зарываются в глубокий ил, в котором сохраняется некоторая влажность, и там переживают род спячки, пока пруд не наполнится снова водою. Это объяснение подкрепляется наблюдениями почтенного естествоиспытателя Фабера. На острове Исландия зимой пруды вымерзают до самого дна, однако весной форель там опять появляется совершенно бодрой и взрослой, между тем как в Германии при сильных морозах и происходящем от них недостаточном притоке воздуха многие рыбы мрут окончательно. Почему этого не случается в Исландии — совсем непонятно, может быть еще более непонятно, чем замечательное периодическое появление рыб в прудах Внутренней Африки. Прошу заметить, между прочим, что мне не удалось лично удостовериться в справедливости слышанного, и я вовсе бы не коснулся этого сомнительного пункта, если бы мне не выдавали его многократно за общеизвестный и несомненный факт.
Город Эль-Обеид, расстилавшийся перед нами, обязан своим названием именно такому пруду. На том месте, где теперь стоит город, была фула, в которую свалилась лошадь одного из кордофанских военачальников, еще до того времени, когда турки завоевали страну. Лошадь эта завязла в иле и утонула. Кордофанцы прозвали по этому случаю пруд «фулою хоссан эль абиад», то есть дождевой пруд белой лошади — название, сократившееся впоследствии до «эльабиад». Несколько хижин, стоявших поблизости от пруда и к которым вскоре присоединилось множество других хижин, также носили вначале название эльабиад, перешедшее наконец в «эльобеид». Город, возникший из этого селения, еще и нынче обозначается в письменных документах как «Эль-Абиад».
Проводник привел нас прямо к дому «превосходнейшего человека». К удивлению нашему, мы въехали в грязный двор. Никто не обратил на нас ни малейшего внимания, не оказал нам никакой помощи, и мы принуждены были сами хлопотать о своем размещении. Как мы ни были измучены и утомлены, но наконец рады были и тому, что нам отвели на ночлег жалкую рекубу, из которой для этого повыгнали ворчавших невольников. Среди ночи мы были разбужены страшным шумом. Наши погонщики верблюдов перепились вместе с хозяйскими слугами, из-за чего-то поссорились и начали драку. Ясно, что нельзя было оставаться дольше в доме такого «превосходнейшего человека», оказавшего нам притом такое удивительное гостеприимство. Мы решились в ту же ночь искать другую квартиру. Барон приказал погонщикам навьючить весь багаж сызнова, а сам уехал отыскивать другое помещение. Я же остался и, вооружившись нильской плеткой, наблюдал за строжайшим выполнением приказа. Хотя на эту ночь мы не отыскали себе другого приюта в городе, покоившемся непробудным сном, однако добились того, что оторопевшие слуги больше нас не беспокоили.
На другой день при высоком поручительстве векиль эль мудирие, то есть чиновника, правившего областью за отсутствием губернатора, нам отворили ворота жилища одного французского резидента по фамилии Тибо, которого в ту пору не было дома. Когда мы заявили о своем европейском происхождении, вся домашняя челядь этого отличного человека приняла нас с величайшей готовностью и немедленно доставила нам все нужное.
Впоследствии мне довелось познакомиться с человеком, гостеприимством которого мы пользовались в Обеиде. Во всем Судане он известен под именем шейха Ибрагима, живет здесь уже тридцать лет, равно любим арабами, турками и европейцами, а со всевозможными бедуинами состоит в теснейшей дружбе. В обществе европейцев он развеселый, даже слишком веселый малый, а в присутствии мусульман становится важным шейхом, который никогда не произносит имени Пророка, не прибавив к нему восклицания «Аллах муселлем ву селлем аалеиху»[150] и не поцеловав притом свою собственную руку с обеих сторон. Всех мусульманских святых он, кажется, чтит не меньше самих правоверных, о воспитании верблюдов и лошадей говорит с толком и умеет притом как настоящий купец различным образом ладить с турками, арабами и бедуинами. Он умеет распознавать настоящие дамасские клинки и не упускает случая в присутствии турок расхвалить их по сравнению с менее ценными «табанскими» клинками; почтительно обращается с губернатором области и называет его не иначе, как эффендина (ваше великолепие) — словом, в совершенстве постиг «тартиб эль беллед», то есть местные нравы и обычаи. В собственном доме он гостеприимен, как араб, и, как настоящий патриарх, неограниченно властвует над стадами своих невольников, верблюдов, быков, овец и коз; в диване, то есть в гостиной своих лучших друзей, он, несмотря на пятидесятилетний возраст, при случае с юношеским жаром танцует грациозную польку. До сих пор он счастливо избегнул зловредных влияний климата и в сущности еще бодрее, чем кажется с виду. Его волосы и борода рано поседели во время одного очень трудного переезда через Бахиуду, где он по целым дням мучился жаждой, от которой даже умерли на его глазах трое из его спутников. Для утоления жажды он принужден был прибегнуть к верблюжьей моче и наконец, почти полумертвый, добрался до реки.
Тибо, конечно, сумел бы удержать нас в Обеиде даже дольше, чем мы сами того желали, но в его отсутствие нам здесь совсем не понравилось. Охота в окрестностях города вовсе не удавалась, занятий никаких не было, и потому нас обуяла такая скука, какую я впоследствии испытал еще только раз — в Александрии. Поэтому 13 апреля мы таки уехали из Обеида в Мельбес, селение, лежащее на юге Кордофана среди девственного леса, обещавшего нам богатую добычу. Выехав за город, я остановил своего дромадера, чтобы еще раз взглянуть на Эль-Обеид, который теперь расстилался перед нами как на ладони.
Эль-Обеид лежит на необозримой равнине южной части Кордофана, по Рюппелю под 18°11′ с. ш. и 27°48′ в. д. (Париж), и находится от Бахр-эль-Абиада в тридцати пяти немецких милях, а от восточной границы Дарфура по большей мере в двадцати милях. Город состоит из нескольких частей, что происходит от чрезвычайного разнообразия его обитателей. В Урди[151], то есть лагере, живут турки и состоящие под начальством солдаты, в Данакле, или Данагле, пришельцы из Нубии (их называют данагла)[152], в Мархарба северяне, состоявшие прежде на службе у правительства, то есть алжирцы, фецанцы, марокканцы и т. д. и наконец в Такарни, или Тархарни, живущие здесь такрури, или тархури.
Главный квартал города называется Урди. Здесь находятся дворец губернатора — одноэтажное здание, сбитое из глины, с плоской крышей; диван — широкий, прохладный сарай или балаган с небелеными стенами; жилища всех чиновников — токули, окруженные крепкими земляными валами; казармы, госпиталь и рынок. Казармы не что иное, как штук сорок токулей, построенных в два ряда и окруженных одной крепкой непроницаемой зерибой в десять футов вышины и пять футов толщины. Внутри этой ограды, кроме хижин, имеется еще довольно просторная площадка. Госпиталь построен в таком же роде, но устроен во всех отношениях хуже хартумского: неумелые врачи и совершенно невежественные аптекари хозяйничают там таким отвратительным образом, что попадающий туда больной считает дни, проведенные в госпитале, самым ужасным наказанием. Над головами здоровых и больных солдат в казармах и в госпитале поселились маленькие аисты Судана. Они строят себе прочные и просторные гнезда под страусовыми яйцами, украшающими вершину каждого токуля, и там спокойно кладут свои яйца. Иногда и священный ибис гнездится на большом дереве, стоящем среди города. По крайней мере, на одном харази видно зараз от двадцати до шестидесяти гнезд различных птиц, принадлежащих к более или менее близким между собою видам.