Альфред Брэм – Путешествие по Африке (1847–1849) (страница 33)
Жители Бутри принадлежат к кочевому племени хассание. Это красивый народ, у которого я заметил величайшую свободу. Они носят свои длинные волосы в косах и смазывают их обильно салом и маслом. Их одежда состоит из простого платка, которым они завертывают верхнюю часть тела, из коротких штанов и сандалий. Красивые женщины попадались мне здесь реже, чем обыкновенно у хассание; зато здесь чаще встречаются голые дети и бойкие, похожие на борзых, собаки, которые при появлении чужого человека собирались вместе, чтобы отогнать его бешеным лаем. Хижины деревни стояли в густейшей тени высоких деревьев; они представляли собой возвышавшуюся над землей гладко утоптанную насыпь, покрытую циновками или тканью, сплетенной из волоса. Подле каждой хижины находился маленький двор, на котором варят пищу и делают бузу. Приготовление этого напитка требует двух дней, его здесь употребляют в излишестве и держат всегда в запасе.
Среди деревни построена обширная зериба. К вечеру она наполняется многочисленными стадами коз, которые целый день пасутся, часто без пастухов, в лесах. Каждый житель деревни имеет около шестидесяти этих животных; овцы встречаются реже. Из козьего молока взбивается масло в мехах, которые качают для этого из стороны в сторону; масло, сибона, тотчас же топится и вливается в тыквенные фляги. С ним отправляются на рынок в Хартум; заработок вполне вознаграждает понесенные затраты. Кроме ухода за стадами, единственное занятие жителей состоит в рубке дров и отправке их на хартумский рынок, где за ношу одного осла дают два или три пиастра. Жилище их постоянное; они даже завели поблизости посевы и этим существенно отличаются от многих других племен настоящих номадов.
Тридцать первого января местная лихорадка прервала мои весьма плодотворные работы. Со мной сделался сильный припадок этой болезни и ослабил меня до того, что я даже на следующие дни не мог выходить из палатки. Неизбежное следствие этой лихорадки — непреодолимое отвращение ко всякому занятию, а вынужденное безделье тотчас же становится нестерпимой мукой. Медленно ползло для меня теперь время. 2 февраля припадок повторился. Он был уже гораздо сильнее первого и тяжело озаботил меня. Если бы родные могли угадать, что я в этот памятный для себя день без врачебной помощи и без лекарств, без ухода близких людей лежу больной среди вековых лесов, под нищенской палаткой, как встревожились бы они! Меня успокаивала мысль, что они, вероятно, именно сегодня воображают меня здоровым.
Чтобы добыть лекарства, я поехал 3 февраля в Хартум. Десять часов езды верхом на тряском осле и при лихорадке! Это африканские невзгоды! Больной, чтобы достать лекарство, должен сам дотащиться до аптекаря. В дальнейшем я, конечно, при малейших путешествиях, запасался необходимейшими лекарствами; но это уже было после того, как я, проученный многими неудачами, а следовательно, и вытерпев много страданий, стал умнее. Путешественник в Африке должен много намучиться и натерпеться, прежде чем ему удастся устроиться хорошо.
Отдохнув несколько часов в Хартуме, я снова поехал в Бутри с хинином в кармане. Ночь застала меня среди леса, я проехал мимо деревушки и только в полночь добрался до нескольких хижин кочевников. Там я взял проводника и к утру попал в Бутри, ободранный и исцарапанный на тернистых дорогах. Я взял себе за правило впредь не ездить ночью без проводника.
Отпрепарировав сто тридцать птичьих шкурок, 8 февраля я вернулся с ними в Хартум. Барон рассматривал эту маленькую коллекцию и был недоволен числом чучел. Меня возмутила его неблагодарность: я трудился, даже будучи расслаблен лихорадкой. Тогда я в первый раз почувствовал, что старания коллекционера или естествоиспытателя только редко бывают признаны. Если бы наука сама не влекла к себе непреодолимо, если бы она не вознаграждала преданных ей наслаждением служить истине, высокому, я с того часу не стал бы делать ни одного наблюдения, не достал бы более ни одного животного и этим сам бы закрыл себе двери к собственному счастью, ибо я все более и более убеждаюсь теперь, что мои трудные путешествия, мои печальные испытания вознаграждены с избытком.
Предпринять вторую экскурсию в вековые леса помешала мне лихорадка; я должен был, еще прежде чем начать свои работы, вернуться в Хартум. Там мы познакомились с англичанином, м-ром Петериком (
Хартум и его обитатели
Прежде чем мы перейдем к рассмотрению главного города внутреннеафриканского царства, мы должны бросить взгляд на историю тех стран, центральный пункт которых я попытаюсь обрисовать. История Судана начинается только в наше время; случившееся прежде смыто кровью тысяч людей, павших жертвою корысти и мести. Только в преданиях сохранилось воспоминание — как золотая нить через это мутное море крови, — воспоминание о прежних счастливых временах под властью туземных королей из племени фунги; о временах, когда на острове Арго, в Нубии, скрипели еще тысячи водоподъемных колес, когда там еще праведно судил король, когда народ шейкие в Берберии и Гальфайе и жители Сеннара, Россереса и Фассокла имели еще своих владетелей, и Кордофан находился под мирным скипетром Дарфура. Но воспоминание это живет в памяти немногих; общеизвестные события начинаются с 1820 и 1821 гг. Эти годы не забудутся здесь никогда: покинутые города, опустевшие поля и вконец разоренные народы без слов неумолимо свидетельствуют о недавнем прошлом. Я разумею покорение Судана, порабощение его народов турецко-египетскими войсками.
С избиением мамелюков господство Мохаммеда Али в Египте казалось вновь основанным и даже упроченным[82]. Только спокойствие еще не было восстановлено; битвы мужества, мести и отчаяния начались против несравненно большей силы презренной измены и позорного вероломства. Вожди мамелюков пали коварно убитые, но не побежденные. Их храброе войско еще жило. Из его среды они выбрали себе новых предводителей и отступили в Нубию, с намерением образовать там новое царство под своим владычеством. Войска Мохаммеда Али последовали за ними. Ибрим, Саис и другие крепости мамелюков были сожжены и взяты, хотя осажденные сражались с презрением к смерти и предоставили побежденным только трупы. Будучи слишком слабыми, чтобы противостоять врагу в открытом сражении, они должны были запираться в крепостях; на них нападали порознь и наконец истребили их. Победоносное наступление турецко-египетского войска привело к завоеванию стран, к обладанию которыми никогда не стремился египетский узурпатор; но оно было источником безмерного разорения для многих народов, которые до тех пор пользовались свободою и связанным с нею благоденствием. Мамелюки бились до последнего издыхания за свою независимость; нубийцы должны были держать их сторону, чтобы оградить свою свободу и защитить отечество. Слабые барабри не могли задержать египетских войск; аристократия Нубии, привычные к бою, храбрые и гордые шейкие должны были броситься навстречу наступавшему полчищу. Всегда побеждающие были в первый раз побеждены.
В 1820 г. шейкие выступили против египтян при Корти. С ужасом вспоминает еще и теперь каждый нубиец об этом несчастном дне. Египтяне победили. Храбрые, героические, но чуждые порядка полчища сражались с копьем и щитом против крепких воинов, с неизвестным им огнестрельным оружием в руках. Женщины вышли с детьми, чтобы воодушевлять мужчин к бою громким воинственным криком или чтобы молитвами склонить победу на их сторону. Они подымали детей на руки и упорно заклинали отцов защитить от позорного рабства эти дорогие существа. Сражение началось. Орудия египтян изрыгали смерть и гибель на ряды храбрых нубийцев, и хоть эти последние бросались на пушки и мечами проводили на их металлических дулах борозды, видные еще и теперь[83], не доблестная храбрость, а превосходство вооружения решило победу. Темнокожие побежали. Жалобный крик женщин пересилил шум сражения. Отчаяние овладело ими, они прижимали к сердцу детей и сотнями бросались в волны потока, предпочитая славную смерть позорному рабству. Оставшимся в живых бегство было отрезано. На правом и на левом берегу реки их встречали голые и сухие пустыни; там нельзя было найти убежища. В пустыне они нашли бы себе мучительную смерть, если бы и могли надеяться укрыться от мечей. Поэтому они остались на родине и склонили доселе свободные головы свои под ярмом угнетателей, хотя они едва верили в возможность переносить его.
Еще раз вспыхнуло пламя их героизма, еще раз благородный народ попытался дать последний отпор. Смелый Мелик-эль-Ниммер, то есть Король Леопардов, собрал свой народ в Шенди. Шенди и Метэммэ[84], два родных южнонубийских города, должны были снова испытать на себе бич победителей. Измаил-паша, сын старого Мохаммеда Али, появился со своими солдатами в октябре 1822 г. на множестве кораблей перед Шенди. Он потребовал от царствовавшего там Медика выдачи в течение трех дней такого числа невольников, которого невозможно было дать, и денег, больше, чем их когда-либо было в обладании этого вождя. Ему и его народу грозили смертной казнью, если он не выплатит этой наложенной на него пени. Отчаяние придало ему мужества. Он видел гибель перед собой и решился испытать крайнее средство. По всем направлениям поспешно разосланы были гонцы, чтобы раздуть таившиеся под пеплом искры восстания; они внушали изнемогшему от рабства народу хитрость, мужество и стойкость. Сам король выказывал паше самую глубочайшую покорность. Ложными обещаниями заманил он Измаила с его безопасного судна в соломенную хижину, окруженную густою зерибой. Большие кучи соломы лежали внутри изгороди, будто бы для прокормления верблюдов. Сам Мелик Ниммер устроил для паши в этом токуле пир, на который были приглашены все высшие офицеры и явились по приказу своего повелителя.