Альфред Брэм – Путешествие по Африке (1847–1849) (страница 32)

В каждом токуле найдется, по крайней мере, одна из тех упругих постелей, на которых мы провели свою первую ночь в «стране черных»^[77]. Их называют анкареб. Это деревянные рамы, поставленные на четырех — шести ножках высотой от полутора до двух футов, на них растянута плетеная ткань из ремней или веревок. От этого анкариб^[78] так эластичны. Они также приятно прохладны, потому что ночной воздух имеет доступ снизу к телу спящего; будучи приподнятыми над землей, они предохраняют спящего на них от вредных червей и насекомых и соединяют в себе все качества, требуемые от ложа в этих местах. Анкарибы составляют домашнюю утварь, общую для всех жителей Восточного Судана, и встречаются в домах знатных европейцев, так же как в хижинах простых негров.

Четвертое января. Мы сделали привал на целый день над деревней Эджер, охотились в лесах и препарировали убитых птиц. Пользуясь вечерней прохладой, мы дошли до другой деревни, где переночевали. На следующее утро барон поехал впереди каравана с нашим слугой Идрисом, а я остался при вьючных животных, потому что обильная добычей лесная охота требовала путешествия более медленного.

Наша дорога вела через немногочисленные деревни и почти непрерывно через леса мимоз. Здесь я нашел себе много дел. К птицам, замеченным мною еще вчера, присоединились новые виды.

Сварливые стаи шумных белоголовых дроздов (Crateropus leucocephalus) перелетали с кустов на кусты; золотисто-желтые, ручные, похожие на канареек воробьи (Pyrgita lutea, Licht) носились большими стаями, совершенно с таким же криком и ухватками, как наши полевые воробьи; на более высоких деревьях сидели прекрасные сизоворонки (Coracias abyssynicus), отличавшиеся от наших более яркой окраской и вильчатым хвостом; при нашем приближении они без страха оставались на местах; пестрые зяблики (Fringilla minima) и ярко окрашенные подорожники, чрезвычайно похожие на наших овсянок (Emberiza flavigaster, Ruppell), выискивали в иле верблюжий помет. Под густыми кустарниками, где лазали козы без пастухов, пощипывая в иных местах недоступные им листья, лежали, плоско прижавшись телом к земле, ступенчатохвостые козодои (Caprimulgus climacurus) и без страха смотрели полузажмуренными глазами на приближавшегося охотника, тогда как отдельные пары маленьких бодрых черноголовых жаворонков (Pyrrhullauda leucotis или P. crucigera) бегали промеж ног верблюдов, шедших своей дорогой, или улетали подальше на находившиеся у самой дороги кусты, чтобы отдохнуть с минуту на ветке.

Важный марабу (Leptoptilus argalla), обладатель перьев, хорошо знакомых моим читательницам, важно ступал по лишенной деревьев плоскости; на более высоких мимозах сидели певчие ястребы (Melierax polyzonus), в воздухе кружились большие коршуны. Я усердно охотился за всем, что попадалось на глаза, и в короткое время добыл много красивых птиц. Только удивительное благоразумие марабу делало тщетными все мои усилия.

Из млекопитающих мы видели лишь маленьких земляных белок (Sciurus brachyotos, Ehrenberg), которые шныряли взад и вперед через дорогу с густыми, поднятыми кверху хвостами.

Леса, в которые мы въезжали, еще не выказывали роскоши, свойственной вековым лесам, покрывающим берега Голубого и Белого Нила. Они были редки и состояли из низких деревьев. Немногие вьющиеся растения, обвивающие стволы деревьев, уже отцвели, а некоторые виды деревьев уже теперь утратили большую часть своей листвы.

Иногда дорога наша приближалась к Нилу. Без разделяющих его скал и суживающих гор он представал здесь во всем своем величии. На протяжении 300 немецких миль его извилистого течения бесчисленные водоподъемные колеса, маленькие и большие каналы и испарение, вызываемое африканским солнцем, отнимают у него так много воды, что в Египте он неизбежно должен быть ýже, чем здесь^[79].

Всю дорогу мы ехали спокойно. Время от времени навстречу попадались «люди Судана»^[80]. Они ехали верхом на дурно оседланных ослах и за редкими исключениями имели при себе свое старинное оружие — длинную пику с широким обоюдоострым железным наконечником. В полдень мы остановились в деревне Суррураб, в которой тогда стоял эскадрон легкой, иррегулярной турецкой конницы. Белые лица солдат и их детей бросились мне в глаза, до того я уже успел привыкнуть к темному цвету кожи нубийцев. Суррураб, по определению европейских географов, последняя деревня Нубии; начиная с деревни Керрери, где мы переночевали, идет Судан. Во время моего рассказа в этом последнем, совершенно незначительном местечке проживал человек, весьма уважаемый турками и туземцами, некто Солиман Кашеф, представитель самого большого правительственного округа в пашалыке, умерший в 1849 г. Он стал известен и в Германии благодаря описанию Врехнэ третьей экспедиции, снаряженной Мохаммедом Али.

Шестого января мы снова поднялись еще ночью и после трехчасовой верховой езды по лесам мимоз с солнечным восходом были на левом берегу Белого Нила, Бахр-эль-Абиад. Вблизи деревушки Омдурман нашли перевозную баржу и разбили палатку на берегу, у места ее пристани.

Немного ниже места нашей стоянки, подле которого находятся маленькие печи для обжигания извести, Бахр-эль-Абиад соединяется с чуть-чуть слабейшим его Бахр-эль-Азраком, или Голубым Нилом, светлая вода которого в это время года заметно отличается от мутной, серо-белой воды Белой реки. Берега обеих рек теперь хорошо заселены. Наша палатка стоит на зеленом лугу, в который преобразовался берег, прежде часто заливаемый водой, плоский и илистый. Стада рогатого скота, коз и овец, лошадей, ослов и верблюдов пасутся на нем в пестрой смеси. Деятельная жизнь замечается вдоль обоих берегов. Гуси, белые аисты (Ciconia alba) и цапли сидят длинными рядами по окраине; пеликаны ловят рыбу на середине реки; на одном острове бегает первый встреченный мной священный ибис. Город Хартум лежит от нас на расстоянии едва полумили.

На следующий день, переправив багаж и распростившись с темнолицыми попутчиками, я отправился к городу на вновь нанятом верблюде. Я застал барона в обществе одного европейца, у которого нам предстояло снять маленький дом. Ибрагим Искандерани уступил нам прекрасную и приятную для Хартума квартиру за весьма умеренную ежемесячную плату — двадцать пиастров (или 1 талер и 10 грошей прусской монеты). Контракт был заключен к обоюдному удовольствию; мы заняли новое помещение и начали посещать живущих здесь европейцев.

Девятого января мы отправились к губернатору хартумской провинции Солиману-паше, который принял нас очень вежливо. Он просил барона обращаться к нему при всяком затруднении и гарантировал нам заранее исполнение всех наших желаний.

Там и сям с любопытством выглядывающие из-за высоких изгородей отдельных дворов жирафы и страусы возбудили в нас желание завести маленький зверинец. Для начала мы купили за гульден пару молодых гиен: с ними я начал опыты приручения, так как они были очень злы. Смирный марабу, понятливость и забавность которого потешали нас, несколько газелей, несколько обезьян и два страуса, присланные нам Солиман-пашою, увеличили наше собрание животных. Наш маленький дом скоро стал для них тесен, мы наняли жилище побольше — рядом с домом одного француза, и оттуда делали охотничьи экскурсии. Мы постоянно находили новых для себя птиц и млекопитающих. Роскошь красок первых ежедневно давала нам повод удивляться богатству тропиков. Мы собирали очень тщательно и убивали множество птиц, но каждый раз, когда мы радовались нашей добыче, европейцы уверяли нас, что теперь по причине сухого времени года здесь оставалось относительно мало птиц. Дождливое время, весна этих мест, вызывает, по-видимому, в здешнем мире животных совершенно иную жизнь и приносит бесчисленные стаи птиц, следующие за нею с юга. Уже и теперь мы были довольны своей добычей, и нам казалось, что охота не могла быть удачнее.

С одной из экскурсий, становившихся день ото дня все более для нас интересными, мы соединили посещение богатого турка Саид-Арха, командира — сенджек — иррегулярного конного полка, сенджеклыка. Полковник жил в Халфайе^[81], большой деревне, на правом берегу Голубого Нила, на расстоянии приблизительно одной немецкой мили ниже Хартума. Г. Контарини, любезный и оригинальный староста иностранцев в Хартуме, проводил нас к нему. Мы были приняты с турецким гостеприимством и удержаны до вечера следующего дня в доме нашего доброго хозяина.

Отличная охота сократила для нас дорогу. Мы хвалились ею перед Контарини, но он сказал небрежно: «Ваша добыча плоха; пройдите три или четыре мили вверх по течению Голубого Нила, поохотьтесь там, и тогда вы согласитесь со мною». Я был тотчас же готов последовать совету Контарини и 27 января отправился из столицы с небольшим багажом и двумя слугами.

Мы ехали на ослах; благодаря тому что взлезать на седло этих животных и слезать с него очень легко мы так часто делали последнее, что за день не достигли цели нашего путешествия — маленькой кочевой деревушки, построенной в лесу. Мы провели ночь в нескольких хижинах гостеприимных суданцев. Тотчас по нашем прибытии нам приносили упругие анакарибы и большой горшок с бузой — противным напитком, похожим на пиво. На следующее утро беспрерывно продолжали путь через леса мимоз. Несмотря на очень заметную здесь засуху, мы увидели много еще не известных мне птиц; я, однако, должен был часто воздерживаться от охоты за ними, потому что тогда еще я не наловчился пробираться по лесам, обильным колючками и репейником. Довольно поздно утром мы прибыли в деревушку Бутри. Я велел разбить палатку в тени гигантской мимозы и тотчас же отправился с ружьем на плече в лес, где обитает множество животных.