Альфред Брэм – Путешествие по Африке (1847–1849) (страница 11)
В Муски, то есть в той части Александрии, которая обитаема исключительно европейцами, арабский отпечаток совсем пропал. Не привив Александрии ни красот, ни удобств европейского города, эта полуцивилизация, или, так сказать, европеизация, только уничтожила здесь восточный характер, лишив эти улицы всякой прелести и местного колорита. Для иностранца это тотчас заметно, от этого Александрия вскоре приедается и наскучивает.
Наши расторопные погонщики очень скоро доставили нас на большую площадь Эзбекиэ, прямо к европейской гостинице. Моя головная боль между тем до того усилилась, что пришлось посылать за доктором. Явился медик — наш земляк, очень любезный человек, — пустил мне кровь, прописал лекарство и обещал скорое выздоровление. После кровопускания мне в самом деле стало лучше. Барон, желавший как можно скорее продолжать свое путешествие, прибыв, немедленно нанял пополам с одним англичанином и его женой большую парусную лодку для проезда по Нилу в Каир. Нам сказали, что на дахабие[26] так же удобно и спокойно, как и в гостинице, поэтому, невзирая на свою головную боль, и я изъявил готовность пуститься в путь. Сделав все необходимые приготовления и покупки, мы наняли себе драгомана по имени Мохаммед, который должен был служить нам за повара и лакея, и заказали ослов для проезда до канала, соединяющего Александрию с Нилом.
Тридцать первого июля вечером мы покинули гостиницу, выехали из Александрии через Баб-эт-шерки (Восточные ворота) и уже глубокими сумерками, проехав колоссальные колонны Помпея, приблизились к каналу Мамудие[27]. Длинная аллея из акаций привела нас в бедную деревушку, названную по имени загородной виллы одного знатного турка, Мохаррем-бей; деревушка эта лежит на правом берегу Мамудие, где наша лодка должна была ожидать нас. Однако ночь наступила до того быстро, что мы никак не могли отыскать лодку и принуждены были прибегнуть к гостеприимству местных жителей.
Мохаммед привел нас к одному из наибольших домов. Навстречу вышел слуга и проводил нас в приемную хозяина. Выслушав нашу просьбу из уст красноречивого драгомана, хозяин принял нас очень приветливо, угостил пряным кофе, чересчур сладким виноградом, превосходным табаком и через несколько часов дал нам опрятные и хорошие постели. В прохладной спальне мы очень приятно переночевали, на следующее утро получили опять то же угощение, что накануне, и с благодарностью покинули ласкового хозяина и его уютное жилище.
Наше маленькое судно вскоре было отыскано, нагружено нашей несложной поклажей и пущено в ход. Попутный ветер быстро гнал нас по направлению к Нилу. В полдень навстречу попалась барка вице-короля, влекомая горячими лошадьми; кроме этого, во весь день мы только и видели, что небо, воздух, воду, тину, барки да людей, более или менее обнаженных; канал очень однообразен. К вечеру мы достигли Фум-эль-Мамудие, устьев канала, и Адфэ — шлюзов, соединяющих его с Нилом. Мы высадились на берег, прошли пешком через селение с пристанью и остановились перед Нилом.
Священная река, окаймленная цветущими берегами, катила свои серебряные волны, которые в это время находились на самом низком уровне. Против нас, на противоположном берегу, виднелся городок Фуах. Зрелище чисто восточное: вся дельта в густой зелени, пальмы отягчены плодами; их легкие вершины, колеблемые ветром, могучие густолиственные сикоморы и воды священного потока образуют кайму, в которой группируется живописная масса белых домов с мавританскими решетками и высоких минаретов, опоясанных несколькими рядами галерей. Мы остановились глубоко пораженные бесконечной прелестью этого пейзажа, позлащенного заходящим солнцем. Глаза наши перешли к реке, вспомнилась ее история — история целых тысячелетий, — мысли обратились к далекому прошлому… Но вскоре воздух, солнце, вода, пальмы привели нас к действительности и к сосредоточенному наслаждению созерцанием. Только новоприезжий может понять все очарование подобного зрелища; нужно свежими глазами смотреть на пальмовые рощи, чтобы вполне оценить красоту этой царицы древесного мира, потому что привычка отнимает прелесть у самых привлекательных предметов.
Хотя наш судохозяин — он же и капитан (по-арабски реис) — намеревался совершать путешествие с истинно восточной флегмой, но мы так энергично протестовали и так положительно изъявили свое желание ехать поскорее, что он вынужден был повиноваться, и в тот же вечер мы двинулись далее. После полуночи мы, однако, пристали к берегу, чтобы заночевать у одной небольшой деревни. На следующее утро Нил представился нам оживленной дорогой, вдоль которой деятельно сновали взад и вперед промышленный люд и легкокрылые птицы. Мы встречали много судов и с удовольствием наблюдали пестрые стаи пернатых обитателей Нила. Среди реки, нимало не стесняясь идущими мимо судами, беззаботно промышляли пеликаны, ловившие рыбу; еще доверчивее были миловидные, снежно-белые чепуры (
Я, впрочем, мало был способен заниматься и наслаждаться всеми новыми зрелищами, какие доставляло нам плавание по Нилу. Во время переезда болезнь моя значительно усилилась. Никак не могу описать ее; знаю только, что у меня были жестокие припадки головной боли, отдававшейся преимущественно внутри черепа, как бы в мозгу; когда же они становились невыносимыми, то получалось сравнительное облегчение в том смысле, что я надолго впадал в беспамятство, бредил и уже вовсе ничего не сознавал и не чувствовал. Только крепкое телосложение спасло меня от гибели, потому что от этой болезни не только многие европейцы, но и туземцы умирают.
Короткий переезд до Каира не обошелся без приключений. 3 августа (1847 г.) рулевой зазевался, и наше судно, шедшее на всех парусах, наскочило на другое, у которого при этом натиске сломался руль. К несчастью, на нем было множество женщин, и при столкновении они подняли такой ужасный, пронзительный визг, что мы в испуге выскочили из своей каюты.
Между тем с палубы того корабля четыре обнаженных матроса бросились в воду, подплыли к нам и влезли на нашу барку. Один из этих непрошеных гостей овладел рулем и стал править, остальные вступили с нашими людьми в ожесточенную драку и подняли при этом страшный крик. Хотя мы тут ровно ничего не понимали, но, опасаясь, чтобы эти, очевидно разъяренные, люди не напали на нас, мы вооружились саблями и пистолетами и с угрожающим видом стали у входа в каюту. Реису, вероятно, показалось, что это отличное средство избавиться от докучливых посетителей, и через переводчика он стал просить нас помочь ему отбиться от этих «разбойников и грабителей». Мы немедленно перешли из оборонительной позиции в наступательную. Барон бросился на обнаженного штурмана и так хватил его по голове своей саблей, остро наточенной в Вене, что тот стремглав упал за борт и насилу мог удержаться на воде. Я с одним кортиком в руке кинулся на остальных и несколькими ударами обратил их в бегство; наш спутник, англичанин, только тогда взялся за оружие, когда его подруга, удалая француженка, звонкими пощечинами побудила его к деятельности. Впрочем, мои три противника не дождались его появления на месте битвы; тотчас после падения своего раненого товарища они поспешили к нему на помощь и побросались в Нил. Все четверо благополучно достигли берега, оказавшись около своей барки, которая причалила туда же.
Тогда там поднялся страшнейший шум. Явилось целое скопище людей, вооружившихся дубинами, и все они принялись бежать вдоль берега вслед за нашей лодкой, провожая нас яростной бранью и угрозами мщения. Они были очень похожи на американских дикарей: совсем голые, с обритыми головами, на макушке которых оставлена длинная прядь волос, а цвет тела до того темен, что их легко можно принять за краснокожих. Мы зарядили свои пистолеты пулями, принесли ружья и основательно приготовились на всякий случай ко вторичному нападению. Казалось, что они и в самом деле замышляли его: через некоторое время они завладели небольшой лодкой, сели в нее и поплыли в нашу сторону. Однако когда переводчик по нашему требованию закричал им, что в случае приближения мы не на шутку будем стрелять по ним, они перестали нас преследовать и воротились на свою барку.
Наше поведение в этом случае только тем и оправдывается, что мы вовсе не знали ни страны, ни ее жителей. Два года спустя я бы, конечно, не саблей, а просто плеткой прогнал этих матросов. Бедняки, о которых мы себе составили такое неправильное мнение, и в мыслях не имели нападать на нас, а хотели только получить с нашего капитана вознаграждение за убыток, причиненный им раздроблением руля. Всякий человек, знакомый с местными нравами, и не подумал бы беспокоиться, когда эти люди так кричали, ревели и шумели на всевозможные лады, потому что арабы при всяком удобном случае шумят и кричат; но все-таки мы тут не очень были виноваты, так как введены были в заблуждение ложными представлениями реиса, который побудил нас защищаться. Бессовестность этого человека чуть не стоила жизни нескольким людям, да и нас могла вовлечь в беду.