Альфред Брэм – Путешествие по Африке (1847–1849) (страница 12)

Во время этой сватки у барона слетела с головы шляпа и ее унесло ветром: не прошло и нескольких минут, как он также получил солнечный удар и к следующему утру лежал уже в бреду. Я просто не знал, что делать, и наконец решился беспрерывно прикладывать холодные компрессы к голове моего товарища, лежавшего в сильнейшем лихорадочном жару, а между тем я и сам был так болен, что через силу держался на ногах. Только на чужбине, в путешествии, узнаешь, как люди нужны друг другу. Мы были оба больны и принуждены обоюдно один за другим ухаживать; барону пришлось самому себе открыть кровь.

Мы находились в самом печальном настроении, когда наконец 5 августа на горизонте показались памятники давно прошедшего величия. На плоской равнине высились пирамиды, и «эти вечные чудеса зодчества гигантскими треугольниками рисовались на ясном небосклоне, в знак того, что и здесь, среди непрестанных переворотов и течения земной жизни, среди изменчивых вещей и времен, может и должно быть нечто такое, что несокрушимо и неизменно». При этом зрелище и мы были глубоко проникнуты почти такими же размышлениями. То, что, будучи ребенком, так давно знал я из детских книжек, а школьником узнал от учителей, теперь во всем величии действительности стояло перед нами. Мне опять показалось, будто я это во сне вижу. С тех пор я сто раз видел пирамиды, много раз стоял перед ними, никогда не мог постигнуть их величия, но никогда больше не испытывал того возвышающего чувства, какое овладело мною при первом взгляде на них. Это впечатление останется во мне неизгладимо и неизменно, как самые священные памятники великого, издревле знаменитого народа. Правду сказал цитированный выше автор: и на нашей планете есть уже нечто неизменное и несокрушимое.

В это время мы находились в Баттн-эль-Бахр и вскоре достигли основного русла Нила. В юго-восточной части горизонта показались стройные минареты цитадели Махерузета. Прелестные виллы по обоим берегам реки свидетельствуют о приближении к столице. В 10 часов утра мы прибыли в Булак, оживленную пристань Каира. Мохаммед достал нам ослов, на которых мы с трудом могли держаться и медленно проехали по улицам Булака. Потом мы въехали в тенистую аллею чинар, которая вместе с многочисленными садами, окружающими город, еще скрывала от нас знаменитую по своей красоте, великолепную Маср-эль-Кахиру^[28]. Через полчаса утомительной езды мы с большой радостью достигли одной из европейских гостиниц Каира.

Наши физические силы до такой степени истощились, что мы, приехав, тотчас должны были лечь в постель. Для медицинского совета нам привели итальянского врача, а для ухода за нами наняли арабского слугу. До 11 августа мы лежали неподвижно. Головные боли становились часто до того сильны, что у нас обмороки следовали один за другим. Мне помнится, что не много было дней, когда мы оба были в полной памяти и могли разговаривать между собою.

В один из таких дней, 7 августа, мы в изнеможении, обессиленные, лежали в своих кроватях и жаловались на невыносимую духоту в воздухе. Вдруг мы услышали как бы раскат грома, вопли и крики на улицах, рев животных и быструю беготню по коридорам отеля; наши кровати зашатались, двери захлопали, оконные рамы и разбитые стекла со скрипом и звоном полетели на пол, штукатурка в нескольких местах растрескалась и обвалилась, мы не могли понять, что все это значит. Затем последовал новый, сильнейший удар, мы услышали, как где-то по соседству обрушились стены, и почувствовали, что наш дом покачнулся на своем фундаменте. Тогда мы с ужасом поняли, в чем дело: в Каире было землетрясение. А мы, больные и слабые, одиноко и беспомощно лежали на своих постелях, едва могли шевелиться и не были в состоянии, подобно другим путешественникам, выбежать вон из здания; наше положение было ужасно. Вся катастрофа длилась не более минуты, но нам это время показалось вечностью. До сих пор я очень хорошо помню мучительные мысли, овладевшие нашими испуганными умами: опасаясь, что дом сейчас разрушится, мы в смертельном страхе смотрели на треснувшие стены и с отчаянной решимостью ожидали своей участи. Но дом, построенный европейцами, устоял против ужасного потрясения; через несколько минут слуга, бежавший мимо нашей комнаты, возвестил нам о спасении. По соседству семнадцать человек погибли, раздавленные развалинами своих жилищ.

На восемнадцатый день моей болезни я мог в первый раз выйти. Я был еще очень слаб, но не знаю хорошенько, от самого ли недуга или по милости шарлатана, лечившего нас. В течение моей непродолжительной болезни он три раза пускал мне кровь и поставил 64 пиявки, словом, вытянул из меня столько крови, что я имел полное право приписать свое изнеможение этому дьявольскому лечению. Для окончательного излечения он еще выдумал ставить мне горчичники к икрам и для этой операции прислал цирюльника-араба: этот злодей позабыл снять их вовремя и только через 12 часов вспомнил о больном, порученном его попечению.

По мере возвращения сил росли в нас также бодрость и веселость. Желая разом окунуться в самую суть «несравненного» города, мы поехали к цитадели по наиболее шумным, оживленным и многолюдным улицам. Я попал в новый мир; мне стало чудиться, что я владею не прежними своими пятью чувствами; я был точно пьяный или накурившийся гашиша^[29], который видит во сне разные пестрые, запутанные, чуждые образы, но не может получить о них ясного представления. Воздух, небо, солнце, тепло, люди, звери, минареты, купола, мечети, дома — все, все мне было ново. Эти-то моменты и образуют собою одно чудное целое.

Такого движения, криков, тесноты и давки мне никогда и во сне не грезилось. По улицам, как бы беспрерывно, катится гигантский клубок, который непрестанно спутывается, разматывается и опять наматывается. В одно и то же время видишь пешеходов и всадников на ослах, на лошадях или высоко взгромоздившихся на спину верблюда; полуобнаженные феллахи и купцы в высоких чалмах, солдаты в лохмотьях и офицеры в расшитых золотом мундирах, европейцы, турки, греки, бедуины, персы и негры, торговые люди из Индии, из Дарфура, из Сирии и с Кавказа, восточные дамы, закутанные в покрывала, в черных шелковых платьях, и феллахские женщины в простых голубых сорочках и длинных узких вуалях; верблюды с своими гигантскими вьюками, мулы, нагруженные товарами, ослы, запряженные в скрипучие тележки, коляски с великолепной сбруей и дорогими лошадьми и с бегущим впереди скороходом-невольником, который звонко хлопает длинным бичом; богато одетые знатные турки верхом на роскошно оседланных благородных конях в сопровождении неутомимого конюха с красным платком (знаком его достоинства) на плече; водонос, звенящий своим кувшином, и тащущий на спине огромный бурдюк или не менее громадный глиняный сосуд; слепые нищие, разносчики сладкого печенья, продавцы фруктов, булочники, торговцы сахарным тростником и т. д. Это такой шум, в котором своего собственного голоса не расслышишь, такая теснота, в которой насилу продерешься вперед. «Оаа я сиди тахерак, ридьлак йеминак, джембак, шмалак, рахсак, оаа эль джеммель, эль Бархеле, эль хумар, эль хоссан, оаа вишак, оаа я сахтир, тастур я сиди»^[30], — раздается со всех сторон. Каждую минуту видишь что-нибудь новое, и через несколько секунд только что виденное уже стареет. Ко всему этому прибавьте прохладные, кривые, уютные улицы, которые кверху все суживаются, иногда вовсе покрываются сплошным навесом и поэтому почти темны; дома все отделаны мелкой, искусной резьбой, высокие минареты так и рвутся к небесам, которые обдают их могучим египетским солнцем; между строениями там и сям высятся стройные пальмы, а в перерывах между уличными навесами, вверху, синеет вечно безоблачное небо, между тем как чистый, чудный воздух так и нежит грудь; представьте себе все это и получите слабое понятие об одной из главных улиц Каира, но не базара — там опять совсем иная жизнь.

Мы не могли насмотреться на эти разнообразные картины, душа утомилась от созерцания. Тогда мы остановились перед высоким сводчатым порталом, слезли с мулов и вошли в мечеть султана Гассана. Нас объял божественный покой; тишина мечети была так поразительно противоположна кипучей уличной жизни, что мы невольно почувствовали себя в доме божием. Нам надели башмаки, и мы вошли внутрь храма.

Мраморный пол устлан циновками и коврами; с куполов висят на массивных медных цепях бесчисленные лампады, каждый выступ испещрен изящнейшими арабесками; самое смелое воображение начертало план этих высоких куполов, широко раскинувшихся арок и стройных колонн.

«Все то, что для тех же целей состоит в распоряжении христианской церкви: картины, образа, блестящие украшения алтаря, музыка, ладан, цветы — все это воспрещено для мечети; ей дан один камень, и из него она творит чудеса!»

Стены покрыты надписями, простая кафедра украшена изречениями из Корана. Нет ни хоров, ни галерей, которые бы пересекали смелое очертание сводов и стрелок, ни одной молельной скамьи, которая теснила бы внутренность церковного корабля. Все пространство свободно, все купола, стрелки, арабески и мраморная мозаика составляют одно целое.

На соломенных циновках лежали распростертые в молитве правоверные. Другие, благоговейно наклоняя головы, читали Коран. Нам показали гробницу строителя и доску, врезанную в стене и имеющую до трех футов в поперечнике, в память о золотых временах правления этого строителя, когда хлеб величиной с эту доску стоил всего один пара или один геллер (около 2/8 коп. серебром). На дворе мечети видели мы бассейн, окруженный пальмами, в котором правоверные совершают омовения, предписанные им законом.