Альфред Брэм – Путешествие по Африке (1847–1849) (страница 10)

Мы спустились в равнину по самому головоломному ущелью. Равнина была суха и невозделанна, хотя видно, что почва должна быть чрезвычайно плодоносна. В 9 часов вечера мы прибыли в Фивы^[25]. Можно догадаться о прежнем значении, величии и протяжении этого города только по количеству громадных развалин, нагроможденных на большом пространстве: нынешние Фивы не что иное, как бедная деревушка. Мы были тотчас окружены толпой зевак, которые проводили нас к живущему здесь немцу-врачу, доктору Гормелю. Он принял нас очень радушно и вместе с женой своей, прелестной молодой гречанкой, сделал все возможное, чтобы заставить нас позабыть об усталости.

Следующее утро мы посвятили охоте. Видели много больших грифов (Vultur cinereus и fulvus) и целую стаю великолепных розовых скворцов (Pastor roseus), но ничего не удалось убить. По случаю такой неудачи мы в тот же вечер отправились дальше и через три часа достигли озера Анакуль, лежащего в довольно пустынной местности, окруженной высокими горами, по которым растет низкий кустарник. Мы приехали туда уже ночью и остановились в хижине честного старого пастуха; о честности его сужу лишь по тому, как он прогнал и избил до крови другого пастуха, хотевшего украсть наш порох. Здесь мы ходили на охоту и препарировали свою добычу. Пребывание в этом месте вообще было для нас довольно интересно. Мы убили нескольких орлов-змееядов, ловили зайцев и красноногих куропаток (Perdixgraeca), которых здесь множество; находили в кустах несколько родов интересных певчих птиц и много змей и на озере увидели в первый раз пеликанов. В то же время мы имели случай наблюдать быт греческих пастухов. Каждый день в окрестностях нашей хижины они собирались в большом числе, пекли себе хлеб между горячими камнями и поили скот. Однако же я положительно убедился, что не тут следует искать оригиналов тех грациозных идиллий, которые у нас читаются с таким удовольствием; в этой толпе грубых мужиков никакой Гесснер не отыскал бы ни малейшего луча поэзии. Ночи на озере Анакуль были менее приятны, нежели дни: тысячи квакающих лягушек терзали наш слух, а рои москитов — наше тело.

Вскоре мы возвратились в Афины, где старались наблюдать местные нравы и особенности греческой столицы. Оказывается — совершенное смешение Востока с Западом! Многие обычаи и законы у греков чисто восточные, другие заимствованы с Запада. Зато все пороки той и другой стороны греки совмещают в себе. Днем улицы Афин почти пусты; жизнь начинается лишь к вечеру, но длится до поздней ночи. Тогда-то оживляются балконы домов, в течение дня как бы неприступных: появляются женщины, весь день ревниво содержимые взаперти; восточные рынки — базары — освещаются, и улицы наполняются народом.

Вот красиво одетый знатный грек легкой поступью поспешно пробирается в толпе, а на углу улицы в поразительную противоположность ему спокойно и мрачно, прислонясь к стене, стоит оборванный пастух, с ржавыми пистолетами, засунутыми за грязный кожаный кушак, — первый гладкий и гибкий, как угорь, олицетворение пронырливого мошенника, второй с головы до ног разбойник.

С базара слышится крик разносчика, по улицам босоногие мальтийцы настойчиво навязывают свои услуги иностранцам, точно голодные собаки, которые тоже во множестве блуждают по ночам и пристают ко всем прохожим.

В кофейнях уже встречается турецкий кальян, но в этих тесных конурах еще нет того степенного покоя, которым обличаются восточные кофейни. Молодые люди иногда танцуют под звуки гитары или в такт песне, распеваемой одним из них. Но только боже упаси всякого чужестранца от этих звуков! Греческая музыка для цивилизованного уха представляет нечто невыносимое, это просто поругание всякой музыки. Только после полуночи на улицах настает тишина. Тогда под ногами попадается множество нищих, которые тут и спят, и нужно быть очень внимательным, чтобы не наступить на кого-нибудь, не толкнуть спящего.

Двадцать пятого июля мы покинули Афины и возвратились на остров Сиру. На следующий день мы сели на пароход «Imperatrice» и вечером отплыли в Египет. После самого благополучного плавания 29 июля мы уже так приблизились к африканским берегам, что надеялись в тот же вечер бросить якорь в Александрийской гавани.

После полудня матросы нашего корабля, с которыми я, конечно, свел дружбу, указали мне на чуть видневшуюся вдали землю. Известно, что египетский берег очень плоский и нигде не представляет выдающихся пунктов. Сначала он нам представлялся длинной, узкой желтоватой полосой, но мало-помалу становился явственнее, и через час мы уже могли рассмотреть в зрительную трубу многие отдельно выступающие места. Пароход наш стремился туда с быстротой, еще усиленной попутным ветром. Очертания встававшей перед нами картины делались все резче. Прямо показалось множество ветряных мельниц, которые мы приняли сначала за лес, направо на довольно близком расстоянии виднелась «башня арабов», налево, ярко освещенная солнцем, ослепительно белая масса домов, с возвышающимися там и сям стройными башенками и минаретами — Александрия.

Навстречу нам вышла лодка с искусным лоцманом, отлично знавшим, как провести корабль у этого опасного места. Он взошел к нам на корабль и немедленно отдал свои приказания. То был первый увиденный нами житель интересной страны, лежавшей впереди, он порядочно говорил по-итальянски и, по-видимому, твердо знал свое дело. Опытной рукой взялся он вести пароход, который между тем наполовину убавил пары, осторожно направил его через страшный проход в устье, мимо купален Клеопатры и нескольких укреплений, прямо во внутреннюю гавань. Тут мы бросили якорь возле громадного военного корабля египетского флота.

Как описать волновавшие нас ощущения! Изумление, любопытство, удивление, радость — все перемешивалось. Исполинские постройки вице-короля, своеобразный вид чуждого города, незнакомый народ в лодках — все поочередно привлекало наше внимание. Глаза обращались то туда, то сюда, но чаще всего они невольно останавливались на раскинувшейся неподалеку пальмовой роще, из-за которой возвышалась Помпеева колонна. Пальмы — целая роща пальм — это такое необыкновенное зрелище, что было чему дивиться. Теперь стало ясно, что мы достигли сказочной страны — родины «Тысячи и одной ночи».

Первые дни в Египте

Это внезапное перемещение из Европы в Африку, к которому во время переезда как-то мало подготовляешься; этот совершенно новый мир, представший перед моим сознанием как бы волшебством, с целой бездной новых обычаев и явлений, которые пришлось воспринимать все теми же старыми моими пятью чувствами: вот что именно поразило меня и в первые часы пребывания на улицах Александрии, заставило ощущать все это как бы сквозь сон.

Через несколько минут по прибытии нашем в гавань бесчисленное множество лодок окружило пароход. Перевозчики на трех или четырех языках обращались к пассажирам, уговаривая сесть в лодку и съехать на берег. Но мы еще не получали на то дозволения от санитарного начальства порта. Желанная лодка с желтым карантинным флагом причалила к нашему судну, но вместо свободного паспорта, на который мы надеялись, дежурный офицер строжайше запретил нам сходить с корабля, объявляя его в карантине. Только на следующий день дело объяснилось. За несколько дней перед тем другой пароход австрийского Ллойда провинился против карантинного начальства несоблюдением каких-то полицейских санитарных правил, а нам пришлось за это отвечать. Ворча и досадуя, покорились мы своей участи; нечего и говорить, с каким страстным нетерпением смотрели мы на близкий берег. Медленно тянулись эти сутки, хотя все наше общество прибегало ко всевозможным средствам, чтобы как-нибудь убить время. Довольно долго забавлялись мы тем, что стреляли в чаек, которые стаями летали вокруг. Жара египетского июля была нам не под силу; не предвидя еще опасностей этого нового для меня климата, я вздумал во время прогулки по палубе для освежения головы снять шляпу. Через несколько минут я уже понес наказание за такое невежество: почувствовал жестокую головную боль, которая все усиливалась и оказалась лишь предвестницей ужасной болезни, до тех пор знакомой мне лишь понаслышке, — солнечного удара. Египет оказывал мне плохое гостеприимство.

Через 24 часа после нашего прибытия императорско-королевскому австрийскому консулу удалось-таки выхлопотать нам пропускной лист — по-здешнему называемый pratica.

С трудом достав себе лодку, — трудности, впрочем, были вызваны не недостатком их, а чрезмерным обилием, причем лодочники просто штурмовали нас, — мы высадились на берег. Тут нас встретила толпа погонщиков ослов, поднялся крик, руготня, каждый расхваливал свою скотинку и поносил собратьев по ремеслу; наконец нас схватили, волей-неволей посадили на ослов и привезли в город.

В первое время в Александрии мне казалось, что я все вижу как бы сквозь сон, однако впечатление, произведенное на меня городом, на первых порах было крайне неблагоприятно. Для новоприезжего в высшей степени любопытно и занимательно проехаться по оживленному, многолюдному базару арабского квартала; требуется довольно долгое время, чтобы удержать в памяти впечатления этой новой картины, присмотреться к жизни, знакомой нам только из восточных рассказов; но вся свежесть поэтических впечатлений этого первого арабского города бледнеет, как только придешь в столкновение со столь известными формами европейской жизни.