Alexey Tuzov – Степной фарватер (страница 2)

Черный камень, карликовые березки, скрюченные, как пальцы артритного старика, серый ягель — всё, замороженное за девять месяцев зимы, полумертвое, теперь омытое робкими лучами, пыталось дышать. Над сопками с резким криком пронеслась пара чаек, в камнях метнулся белый песец. Какая-то мелкая полярная птица вспорхнула с обочины и полетела к сопкам.

Но прошло немного времени, солнце скрылось за новым эшелоном туч, воздух снова заледенел, и обманутая тундра приняла свой обычный, беспощадный вид. Мох потемнел, жизнь расправлялась. Голые сопки со своими покойными, свинцовыми тонами, равнина с туманной далью и давящее небо представлялись теперь бесконечными, оцепеневшими от военной тоски...

Как тяжело и уныло! КамАЗ ползет, а Санька видит всё одно и то же — камень, тучи, низкое небо... Над чахлым кустарником, от нечего делать, кружит одинокий ворон, ветер треплет его перья, делая пейзаж еще более сиротливым. Висит этот ворон над самой землей, плавно взмахивая крыльями, и вдруг замирает на потоке воздуха, точно задумавшись, стоит ли вообще здесь летать, потом резко заваливается на крыло и несется прочь. А вдали белеет шарик РЛС...

Для разнообразия мелькнет на обочине ржавый остов списанного бронетранспортера; вырастет на мгновение покосившийся деревянный столб с оборванными проводами, перебежит дорогу облезлый лемминг, и — опять бегут мимо глаз ягель, камень, в тени сопок виден нараставший почерневший снег...

Но вот навстречу ползет армейский КРАЗ с бревнами. На самом верху, вцепившись в тросы, сидят трое стройбатовцев в чумазых флотских бушлатах. Изморенные службой и холодом, они равнодушно глядят на встречный КамАЗ. Хромов не сбавляет хода, машины расходятся впритирку, обдавая друг друга ледяной грязью, и брызги летят прямо на лобовое стекло.

— Куда прешь, мазута! — орет Хромов в приоткрытую форточку. — Сапоги! Бушлаты мореманские снимите! И руль отберите у обезьяны!

Стройбатовцы только вяло отворачиваются... А вот на сопке показывается одинокая вышка связи; кто ее тут поставил и как тянул кабель — бог его знает. От ее ржавой, решетчатой конструкции трудно оторвать глаза. Холодно ли стоящему подле нее часовому? Летом гнус, зимой полярная ночь и ураганы, когда видишь только тьму и не слышишь ничего, кроме сердито воющего ветра, а главное — всю службу одна, одна... За вышкой, от верхушки сопки до самой бетонки, тянется свежая траншея. Внизу солдаты долбят ломами вечную мерзлоту... Пятеро бойцов стоят рядом и бьют железом в камень, а ломы глухо звякают: «Хрясь, хрясь!» По движениям солдат, по их сгорбленным спинам видно, что холод жрет их до костей. Какая-то баба в ватнике, но в сапогах на шпильках, идущая по обочине, останавливается, провожает глазами красную шапку Саньки в кабине. Долго стоит она неподвижно, сложив руки на животе, и смотрит вслед...

Но вот промелькнули и солдаты. Опять тянется ледяная равнина, голые сопки, низкое небо, опять висит над землей ворон. Вдали по-прежнему белеет купол локатора, и всё еще он похож на прилипший к скале огромный гриб-дождевик. Надоело глядеть на него, и кажется, что до него никогда не доедешь, что он отступает от грузовика.

Док и Хромов молчали. Санька уж не сжимался от тоски, а равнодушно глядел по сторонам. Вибрация дизеля и монотонность пути утомили его. С лица мичмана мало-помалу сошла злая бодрость, осталась одна только серая усталость. Док же дышал всё тяжелее, закрыв глаза, и его лицо казалось гипсовой маской, слепком с чьей-то давно закончившейся жизни...

— А что, Паша, дотянем до Карелии без поломок? — хрипнул Док, не открывая глаз.

Хромов поглядел на давление масла, сплюнул и ответил:

— Дотянем... Куда мы денемся с подводной лодки.

— А до Кустаная?..

Послышался собачий лай. Штук шесть громадных, одичавших гарнизонных псов вдруг, выскочив из-за разрушенного барака, со свирепым лаем бросились под колеса. Все они, худые, рваные, с красными от голода глазами, окружили ревущий КамАЗ и подняли хриплый вой. Они ненавидели всё живое и, кажется, готовы были рвать зубами резину баллонов. Хромов, любивший ясность и не терпевший бардака на дороге, придал своему лицу злорадное выражение, крутнул руль и дал по газам, целясь бампером в вожака. Псы брызнули в стороны, захлебываясь лаем; и Санька, глядя на их клыки, понимал, что, свались он сейчас на бетонку, его сожрут с потрохами, но страха не чувствовал, а глядел так же жестко, как Хромов, и жалел, что у него в руках нет табельного ПМ, какой он видел у отца своего одноклассника.

Машина поравнялась со стадом оленей, переходившим дорогу.

— Тпрр, стой, мать твою! — рявкнул Хромов, ударив по тормозам.

КамАЗ клюнул носом и замер.

— Эй, отец! Откуда тебя чёрт принес? Тут везде закрытые гарнизоны! — крикнул Хромов пастуху. — Убери рогатых с трассы!

Старик-саам, в малице и торбасах, с длинным шестом в руках — совсем ветхозаветная, северная фигура — медленно погнал животных к обочине, не обращая внимания на рычащий грузовик. Точно такая же фигура замерла на другом краю стада, сливаясь с серым мхом.

— Чьи олени, дед? — спросил Док, открыв свою дверь.

— Совхозные... — гортанно ответил старик.

— Надо же, не знал что тут совхоз есть оленеводческий. Не видел, колонна с бербазными тут не проходила?

— Не совсем тут наш совхоз. А колонны, нет не видел. Только ветер проходил...

— Погнали, Паша, — вздохнул Док.

КамАЗ тяжело тронулся с места, и саам со своими оленями остался позади. Санька нехотя глядел вперед на серую даль, и ему уже начинало казаться, что белый купол радара наконец-то приближается. Он становился всё больше, совсем вырос, и уж можно было разглядеть стыки на его то ли пластиковом, то ли металлическом панцире.

Грузовик ехал прямо, а купол почему-то стал уходить влево. Ехали, ехали, а он всё уходил влево и не исчезал из глаз, как огромный, немигающий глаз, провожающий их из Заполярья в Степь.

Движение продолжалось, но КамАЗ теперь шел не по ухабистой бетонке, а по трассе, отсыпанной темным, крупнозернистым щебнем. Около полуночи, когда взрослые окончательно замолчали, и в кабине остались только рев дизеля и тяжелое, с присвистом дыхание Дока, Санька почувствовал, что меняется сам воздух.

Он прижимался лбом к холодному, вибрирующему стеклу. Горизонт, который на Севере был сплошной, низко висящей стеной, теперь начал дробиться на мелкие, неровные куски. Вместо камня и ягеля появились сначала хилые, потом все более плотные, темно-зеленые пятна. Наконец, КамАЗ тяжело въехал на длинный, скрипучий мост, под которым чернела неведомая, полноводная река. И тут же, словно разом отсеченные чьей-то гигантской рукой, исчезли сопки.

Свинцовое небо Заполярья, плоское и давящее, медленно, с неохотой начало отступать. Его заменила густая, чернильная тьма, прошитая вертикальными силуэтами. В воздухе, который Санька почувствовал, когда Хромов приоткрыл форточку, чтобы сплюнуть, уже не было едкой смеси мазута и морской соли. Теперь пахло хвоей, влажной землей и совершенно другой, пресной водой.

II.

Карельский полдень

К полудню следующего дня тяжело груженный КамАЗ, перемазанный пылью, соляркой и подсохшей северной грязью, свернул с разбитой бетонки вправо, перевалился через обочину, как через порог, еще немного прополз по пружинящему мху, продавив в нем две темные колеи, и остановился.

Не сразу остановился — сперва всем своим железным нутром вздрогнул, глухо звякнул где-то под рамой, выдохнул пневматикой, точно старый конь, с которого сняли наконец мокрую попону, и только потом затих.

Кольский полуостров остался позади не вдруг. Не так, как на карте: провел пальцем черту — и кончился один край, начался другой. Нет, он еще долго держался за них голыми сопками, серым камнем, сизыми пятнами ягеля, резким ветром, в котором всегда чудилась соль, железо и холодная глубина Баренцева моря. Он не отпускал сразу. Суровая земля вообще не любит отпускать человека без остатка: оставляет в нем хрип в груди, сухую кожу на губах, привычку щуриться от ветра и ждать беды от любого молчания.

Но Карелия уже надвигалась.

Сначала незаметно. Камень стал не таким голым — на нем появлялся мох, густой, мягкий, будто кто-то век за веком накрывал землю зелеными одеялами. Потом лес поднялся выше. Не карликовый, прижатый ветром к земле, а настоящий, вертикальный, смоляной, темный. Потом пошли озера — черные, глубокие, лежащие между гранитных лбов, как старинные зеркала, в которые никто давно не смотрелся. У обочин замелькали болотца с рыжей водой, пушица, белесые кочки, низкий багульник, красноватые стебли иван-чая на прогалинах. Где-то между деревьями блеснет вода — и опять пропадет, будто глаз моргнул.

Для Саньки, чья жизнь до сих пор измерялась периметром гарнизона, бетонными коробками домов, плацем, сопками да морем, которое всегда было рядом, но редко бывало ласковым, этот новый мир показался пугающе огромным. Не просторным даже, а именно огромным — без человеческой меры. Кольский Север был жесткий и открытый: там камень, ветер, вода — всё видно, всё наружу. А здесь земля пряталась. Здесь под каждым мхом мог быть камень, под каждой травой — вода, за каждым деревом — еще тысяча деревьев. Лес стоял так плотно, что напоминал водоросли на дне гигантского высохшего океана, и если бы этот океан вдруг снова наполнился водой, сосны, казалось, не удивились бы: они и так жили как под водой — тихо, темно, в зеленом сумраке.