Alexander Grigoryev – Закалка Солдатова, книга 4 (страница 5)
– Граф, – сказал он, отряхиваясь, – тебе письмо. От Лизы.
Дмитрий выхватил конверт, разорвал печать. Руки дрожали, когда он разворачивал листок. Письмо было длиннее предыдущего, и каждое слово он впитывал, как иссохшая земля воду.
К письму был приложен небольшой рисунок – детской рукой, коряво, но старательно нарисованная фигурка мужчины в кафтане, с саблей и улыбкой. Подпись: «Тятя». Дмитрий смотрел на этот рисунок, и слёзы наворачивались на глаза. Анастасия. Его дочь. Она уже рисовала. Она помнила его.
– Спасибо, Агафон, – сказал он, пряча письмо у сердца. – Спасибо, что принёс.
– То ли ещё будет, граф, – улыбнулся старик. – Царевич тобой доволен. Очень доволен. Говорит, таких верных людей у него давно не было. Так что жди, скоро повышение будет.
– Какое повышение?
– А вот увидишь, – загадочно ответил Агафон. – Не мне о том говорить. Но ты готовься. Царевич тебя в ближний круг приблизить хочет. Это тебе не рында стоять.
Он ушёл, а Дмитрий долго сидел, глядя на огонёк свечи. На душе было тепло и тревожно одновременно. Лиза ждала, дети ждали, дом ждал. Но здесь, в столице, начиналось что-то новое, важное, что могло изменить всё.
– Дядька, – позвал он, – а ты как думаешь, надолго мы здесь?
Старый воин, сидевший в углу с трубкой, пожал плечами:
– А кто ж его знает, граф. Может, на год, может, на десять лет. Но я так скажу: ты своё дело делай честно, а судьба сама решит. Главное – домой не забывай писать. И сам не теряйся.
Дмитрий кивнул. Он не потеряется. Ради Лизы, ради Анастасии, ради всех, кто ждал, он выдержит любые испытания.
Ночью ему приснился дом. Лиза стояла на крыльце, протягивая к нему руки, а вокруг бегали дети, много детей, и все они смеялись. Проснулся он с улыбкой, и впервые за долгие месяцы на душе было легко.
Утром, когда он заступал на пост, к нему подошёл царевичев стольник и шепнул:
– Граф, после службы зайди к Ивану Ивановичу. Велел передать.
Дмитрий понял: что-то начинается. И был готов.
Часть 12. Конец первого года
Год на исходе. За окнами подворья мела метель, заметая следы и дороги, но в горнице было тепло – печь гудела ровно, сыто, отдавая жар в каждый угол. Дмитрий сидел у стола, перечитывая письма от Лизы, сложенные в стопку. За этот год их накопилось с десяток – каждое дороже золота, каждое согревало душу в самые холодные ночи.
Он изменился. Это чувствовалось даже по тому, как сидел, как держал спину, как смотрел на огонь. В столице он научился ждать, наблюдать, молчать. Научился различать фальшивые улыбки и искренние взгляды, понимать, кто чего стоит на самом деле. Но главное – он понял, что настоящая битва ещё впереди.
Шуйский затаился. После того первого столкновения на балу и неудачной слежки за гонцом он больше не предпринимал открытых действий, но Дмитрий чувствовал: враг копит силы, плетёт сети. И где-то в этих сетях, под золотыми масками, прячется та самая нечисть, которую он чуял, но не мог увидеть.
Царевич Иван был доволен его службой. Несколько раз они говорили по душам, и Дмитрий видел, как в глазах молодого правителя загорается надежда. Надежда на то, что рядом есть человек, которому можно доверять. Но оба понимали: время открытой борьбы ещё не пришло. Надо ждать, копить силы, готовиться.
Вечером, Дмитрий лёг спать рано. Усталость за этот год накопилась нечеловеческая – не столько физическая, сколько душевная. Он закрыл глаза и провалился в сон сразу, без сновидений.
А потом пришла она.
Шептунья стояла на опушке леса – та самая, что когда-то перепекла его в печи, дав дар видеть нечисть. Старая, сморщенная, голая, с длинными седыми космами, развевающимися на ветру. Она смотрела на него пустыми глазницами, но Дмитрий знал: она видит. Видит всё, что с ним было и будет.
– Золото, милок, золото, – зашепелявила она, и голос её шелестел, как сухая листва. – Они в золоте, как в утробе. Ты их не увидишь, только почуешь. По страху, по холоду, что в детстве чуял. Помнишь?
– Помню, – ответил Дмитрий во сне.
– Нечисть под золотом – самая страшная. Она не в лесах прячется, она среди людей живёт. Князья, бояре, воеводы… Многие из них уже не люди. Но ты… ты им не по зубам. Ты перепёкнутый. Ты видишь правду. Только верь себе. И не спеши. Они сами выползут, когда время придёт.
Шептунья растаяла, как дым, оставив после себя запах болотной тины и горечи. Дмитрий проснулся в холодном поту, долго лежал, глядя в потолок. За окнами уже светало – первый день нового, 7092 года.
Он встал, подошёл к окну, отодвинул занавеску. Город просыпался в снежном мареве, где-то вдали зазвонили колокола. Год прошёл. Он выжил, освоился, стал своим. Но главное – впереди.
– Спасибо, бабка, – прошептал он, глядя на серое небо. – Я понял.
Он знал теперь, что делать. Ждать, чуять, готовиться. И когда враг покажет себя – ударить. Сталью, которая не боится ни серебра, ни золота. Сталью, которая помнит тепло его рук.
В дверь постучали. Вошёл Дядька, хмурый со сна, но уже при деле.
– С Новым годом, граф. Царевич зовёт. Говорит, дело важное.
Дмитрий усмехнулся, натягивая кафтан.
– Идём, Дядька. Время пришло.
ЧАСТЬ 2. ПРИСЯЖНОЙ (7092 год)
Часть 13. Новый чин
Утро после Нового года началось не с похмелья и не с отдыха, а с вызова во дворец. Дмитрий, едва успев умыться и перекусить, уже стоял перед дверями царевичевых покоев, гадая, что его ждёт. Внутри было спокойно, но где-то глубоко, под ложечкой, шевелилось предчувствие – тот самый холодок, что предупреждал об опасности или важных переменах.
Иван Иванович принял его сразу, без обычных церемоний. В горнице, кроме них, был только дьяк с кипой бумаг и старый боярин, которого Дмитрий видел несколько раз при дворе, но имени не запомнил. Царевич сидел за столом, при свете утренних свечей, и выглядел серьёзнее обычного.
– Входи, граф, – сказал он, жестом указывая на лавку. – Садись. Разговор будет долгий.
Дмитрий сел, положил руки на колени, приготовился слушать. Иван развернул свиток, пробежал глазами по строкам, потом поднял взгляд.
– Ты служил исправно, Дмитрий. Целый год нёс караул, молчал, наблюдал, делал то, что велено. И трижды спас меня – от наёмников, от тени, от потери важных вестей. Я таких людей не забываю.
Он сделал паузу, и в этой паузе Дмитрий услышал, как скрипят перья дьяка, записывающего каждое слово.
– Отныне ты не рында. Ты – присяжной дворянин при моей особе, с чином сотника. Будешь выполнять мои личные поручения, самые важные и самые тайные. Тебе открыты все двери, кроме казны и постельных покоев царицы, – Иван усмехнулся, – но и туда, возможно, когда-нибудь попадёшь, если сумеешь заслужить доверие матери.
Дьяк протянул Дмитрию свиток с печатью. Тот принял, развернул, пробежал глазами. Всё было написано по форме: чин, обязанности, жалованье, право носить особый знак – серебряную перевязь с гербом царевича.
– Благодарю, государь, – Дмитрий поклонился. – Оправдаю доверие.
– Знаю, что оправдаешь, – кивнул Иван. – Потому и даю. Теперь у тебя будет свой угол в Кремле, небольшая, но свои люди, право свободного хода. И главное – ты будешь знать то, что другим не положено. Готов?
– Готов, государь.
Иван махнул рукой, и дьяк с боярином вышли, оставив их вдвоём. Царевич поднялся, подошёл к окну, за которым начиналась метель, и заговорил, не оборачиваясь:
– Ты, граф, не думай, что это просто награда. Это ещё и испытание. Теперь враги будут охотиться на тебя с утроенной силой. Шуйский уже знает, что ты мой человек. Он будет пытаться перекупить тебя, подставить, убить. Или, что хуже, сделать так, чтобы я сам в тебе усомнился.
– Я не продаюсь, – твёрдо сказал Дмитрий.
– Знаю, – обернулся Иван. – Потому и говорю. Но даже самые верные могут пасть, если не знают, откуда ждать удара. Поэтому слушай сюда.
Он подошёл ближе, понизил голос:
– В столице нечисть. Не та, что в лесах воет, а другая – умная, хитрая, в золоте ходит. Я чую это нутром, но не вижу. А ты, говорят, видишь. Вернее, чуешь. Так?
Дмитрий кивнул. Рассказывать о Шептунье и своём даре царевичу он пока не решался, но отрицать очевидное было глупо.
– Вот и будешь моим чутьём, – усмехнулся Иван. – Глазами и ушами. Ходи, смотри, слушай. А если что почуешь – сразу ко мне. И помни: теперь ты не просто рында. Ты – моя правая рука. Береги её.
Он протянул Дмитрию руку, и тот пожал её, как равный равному. В этом рукопожатии было больше, чем в любых указах и печатях.
Выйдя от царевича, Дмитрий долго стоял в переходе, глядя на кружащийся за окнами снег. Жизнь менялась. И он был готов к этим переменам.
Часть 14. Первое настоящее дело
Прошла неделя после получения нового чина. Дмитрий осваивался в роли присяжного, привыкал к новому положению, к тому, что теперь у него был свой угол в Кремле – небольшая каморка, где можно было передохнуть между поручениями, и право свободно ходить по коридорам, куда раньше вход был заказан.