Alexander Grigoryev – Закалка Солдатова, книга 4 (страница 7)

Охота выдалась на славу. Снег искрился на солнце, воздух был чист и морозен, и даже обычно хмурый царевич Иван разрумянился, повеселел, гоняя зайцев по лесным опушкам. Дмитрий скакал рядом, не спуская глаз с государя, но стараясь не мозолить взгляд – присяжной должен быть тенью, а не надзирателем.

Свита растянулась по лесу: впереди загонщики с собаками, за ними царевич с ближними людьми, потом рынды, псари, сокольники. Дмитрий держался чуть поодаль, вслушиваясь в лесные звуки. Всё было спокойно, слишком спокойно.

Холодок пришёл внезапно. Тот самый, детский, липкий, от которого волосы встают дыбом. Дмитрий осадил коня, прислушался к себе – да, опасность рядом. И близко.

– Государь! – крикнул он, пришпоривая Бурана. – Назад!

Но было поздно. Из-за снежных сугробов, из-за вековых елей, вылетели всадники. Пятеро, в чёрном, с лицами, закрытыми башлыками. Сабли сверкнули на солнце, и первый удар пришёлся на рынду, скакавшего ближе всех к царевичу. Тот даже вскрикнуть не успел – рухнул в снег, заливая его алой кровью.

Дальше Дмитрий действовал на рефлексах, как учили в лесу, когда за спиной – жизнь. Буран, понимая хозяина с полуслова, рванул вперёд, и Дмитрий оказался между царевичем и нападавшими раньше, чем кто-либо успел сообразить.

Первого убийцу он снял с коня одним ударом – сабля вошла в шею, как в масло, и чёрная фигура рухнула под копыта. Второй успел полоснуть по руке, но Дмитрий даже не почувствовал боли – только холодок стали и жгучее желание защитить.

– Назад! – снова крикнул он Ивану, прикрывая его собой.

Царевич, бледный, но спокойный, развернул коня и поскакал к своим, а Дмитрий остался один против троих. Сабля пела в воздухе, разрубая врагов, уворачиваясь от ответных ударов. Один из нападавших метнул нож – Дмитрий отбил его на излёте, и лезвие лишь чиркнуло по щеке Ивана, оставляя кровавый след.

– Государь ранен! – закричал кто-то из свиты.

Но Дмитрий уже добивал последнего. Короткая, злая схватка – и чёрная фигура падает в снег, смешивая кровь с белизной.

Всё кончилось так же внезапно, как началось. Свита окружила царевича, рынды спешивались, кто-то уже бежал за лекарем. А Дмитрий стоял, тяжело дыша, сжимая саблю, и чувствовал, как кровь из пореза на руке капает в снег.

– Жив, граф? – подъехал Дядька, хмурый, с топором наготове.

– Жив, – выдохнул Дмитрий. – А государь?

Царевич уже сидел на коне, зажимая щёку платком. Рана была пустяковой – царапина, – но кровь текла сильно, заливая лицо. Иван смотрел на Дмитрия, и в его глазах было что-то новое – не просто благодарность, а настоящее, глубинное уважение.

– Ты спас меня, граф, – сказал он, подъезжая ближе. – Опять.

– Я делал то, что должен, государь.

– Не должен, – покачал головой Иван. – Рынды должны умирать, прикрывая государя. Но ты не рында. Ты – мой человек. И я этого не забуду.

Он протянул руку, и Дмитрий пожал её, как равный равному. Вокруг суетились, кричали, но для них двоих время словно остановилось. В этом рукопожатии было больше, чем в любых указах и наградах.

– За мной должок, – тихо сказал Иван. – И я его отдам.

Охота была испорчена. Тела убитых собрали, обыскали – ничего, только оружие да кошели с монетами. Наёмники, ничего не скажешь. Чьи – догадаться нетрудно, но доказательств не было.

Вернувшись в столицу, Дмитрий зашёл к Агафону. Старый ключник, выслушав, только крякнул:

– Шуйский, кто ж ещё. Чует лиса, что ты для царевича опасен. И хочет убрать, пока не поздно.

– Знаю, – кивнул Дмитрий. – Но теперь я тоже кое-что понял. Он не просто так напал. Он боится. Боится, что я раскрою его тайны.

– Какие тайны?

– Те, что под золотом спрятаны, – усмехнулся Дмитрий. – И я их раскрою. Обязательно.

В ту ночь он долго не мог уснуть, ворочаясь на лавке. Рука болела, но это была приятная боль – боль победы. Впервые за долгое время он чувствовал, что по-настоящему нужен. Не как рында, не как статуя, а как воин, как защитник. И ради этого стоило терпеть и холод, и боль, и тоску по дому.

Утром пришёл вызов от царевича. Иван ждал его в малой горнице, уже без платка на щеке – только тонкая полоска заживающей раны.

– Садись, граф, – сказал он, указывая на лавку. – Говорить будем.

И они говорили. Долго, откровенно, как не говорили никогда. О врагах, о нечисти, о будущем. И в этом разговоре Дмитрий понял: отныне они не просто государь и слуга. Они – союзники. Братья по оружию. И это дороже любых чинов.

Часть 17. Искушение Ириной

Он пришёл к ней, когда город уже погрузился в темноту, а редкие фонари лишь подчёркивали черноту переулков. Дом Ирины стоял в тихом месте, недалеко от Кремля, но в стороне от шумных улиц – двухэтажный особняк с резными наличниками и высоким крыльцом, у которого ждал молчаливый слуга.

Дмитрия провели через анфиладу комнат, мимо зеркал в тяжёлых рамах, мимо портретов незнакомых людей, смотревших на него с холодным любопытством. В гостиной горели свечи – десятки свечей, и их свет дробился в хрустале, создавая причудливые узоры на стенах. Пахло теми же духами, что и на приёме, – сладкими, тяжёлыми, обещающими запретное наслаждение.

Ирина ждала его в будуаре. Она лежала на широкой тахте, покрытой шёлковыми подушками, в пеньюаре из тончайшего батиста, сквозь который угадывалось тело – длинные ноги, округлые бёдра, высокая грудь с тёмными сосками, проступающими сквозь ткань. Волосы её были распущены и падали на плечи тёмной волной.

– Ты пришёл, граф, – сказала она, и в голосе её не было вопроса – только удовлетворение. – Я знала, что придёшь.

– Я не мог не прийти, – ответил Дмитрий, и это была правда.

Она поднялась одним плавным движением, подошла к нему вплотную, и он почувствовал жар её тела сквозь тонкую ткань. Её руки легли ему на грудь, пальцы пробежали по пуговицам кафтана.

– Ты слишком долго стоял у колонны, – шепнула она, расстёгивая одну пуговицу, другую. – Я смотрела на тебя и думала: какой же ты красивый. И какой напряжённый. Тебе нужно расслабиться, граф. Я помогу.

Дмитрий знал, что это опасно. Знал, что Ирина – родственница Шуйского, что она может быть подослана, что каждая минута здесь – риск. Но когда её губы коснулись его шеи, а пальцы скользнули под рубашку, все мысли исчезли. Осталось только тело, требующее близости.

Она раздела его быстро, умело, и он отвечал тем же, срывая с неё тонкий батист, обнажая грудь, живот, тёмный треугольник внизу. Ирина засмеялась тихо, довольно, когда он подхватил её на руки и понёс к тахте.

Страсть вспыхнула мгновенно, как сухая трава от искры. Ирина оказалась ненасытной, изобретательной, она брала всё, что он мог дать, и требовала ещё. Её тело извивалось под ним, её стоны заглушали треск свечей, её ногти оставляли алые полосы на его спине. Дмитрий отдавался этому огню без остатка, забыв обо всём – о долге, об опасности, о доме.

А когда всё кончилось, и они лежали обессиленные, в полумраке угасающих свечей, на него накатила пустота.

Она была холодной, липкой, как та самая нечисть, что он чуял в лесах. Ирина, прильнувшая к его плечу, вдруг стала чужой, почти враждебной. Её кожа, ещё недавно казавшаяся бархатной, теперь вызывала отвращение. Её дыхание, сладкое от вина и страсти, пахло чем-то гнилым.

Дмитрий закрыл глаза и увидел Лизу. Её лицо, её улыбку, её руки, такие тёплые и родные. Вспомнил, как они лежали после близости, и она шептала ему на ухо нежные слова, и не было этой ледяной пустоты, а только покой и счастье.

– Ты чего? – спросила Ирина, почувствовав его напряжение.

– Ничего, – соврал он. – Устал.

Она усмехнулась, провела рукой по его груди:

– Отдыхай. У нас ещё вся ночь впереди.

Но Дмитрий уже знал: больше не будет. Этой ночи хватило, чтобы понять – здесь, в столице, даже самая жаркая страсть не заменит того, что есть дома. С Лизой он был собой. С Ириной он был просто телом, инструментом для удовольствия.

Под утро он ушёл, не прощаясь. Ирина спала, раскинувшись на смятых простынях, и в предрассветном сумраке её красота казалась мертвенной, кукольной.

На улице его трясло – не от холода, от омерзения к себе. Он нарушил клятву, данную Лизе. Он поддался искушению. И теперь это лежало на душе тяжёлым камнем.

– Прости, – прошептал он, глядя на розовеющее небо. – Прости, родная.

Но слова ничего не значили. Он знал, что придётся жить с этим грузом. И что это только начало.

Часть 18. Расследование продолжается

Агафон принёс вести через три дня после разговора с девками. Старый ключник явился на подворье затемно, промёрзший до костей, но с довольным прищуром.

– Нашёл, граф, – сказал он, отогревая руки у печи. – Тот самый золотой гость. Мелкий дворянин из свиты Шуйского, зовут Семён Ильич Куракин. Род у них захудалый, но пристроился к князю, выполняет поручения… и не только.

– Где живёт?

– На окраине, у него свой дом. Но шибко золотом не светит – бережётся. Только по ночам выходит, и то редко. А девки к нему сами ходят – он им платит хорошо. И не возвращаются.

Дмитрий слушал, и внутри закипал знакомый охотничий азарт. Тот самый, что в лесах поднимал его на упырей. Теперь дичь была другая – в золоте и шёлке, но тварь оставалась тварью.

– Веди, – сказал он, натягивая кафтан. – Покажешь, где логово.

Ночь выдалась тёмная, безлунная. Они крались по задворкам, прячась в тенях заборов, и наконец вышли к небольшому дому на краю слободы. Дом как дом – крепкий, но небогатый, без лишних украшений. Только в окнах горел свет, и в щели ставен пробивались отблески свечей.