Alexander Grigoryev – Закалка Солдатова, книга 4 (страница 4)
– Дядька, – тихо сказал Дмитрий, – за нами хвост.
– Вижу, – старый воин прищурился. – От самой заставы плетутся.
Дмитрий прибавил ходу, подъехал к купцу, шепнул:
– За нами слежка. Гони к лесу, там развилка. Мы задержим.
Купец побелел, но кивнул и хлестнул лошадей. Обоз рванул вперёд, а Дмитрий с гайдуками отстал, пропуская их, и развернулся лицом к преследователям.
Те, увидев это, прибавили шагу. Трое, вооружённые, в добротных кафтанах – не простые разбойники, чьи-то люди.
– Кто такие? – крикнул Дмитрий, выхватывая саблю.
Вместо ответа они бросились в атаку. Двое на Дмитрия, один на Дядьку. Бой был коротким и жестоким. Дмитрий, забыв про столичные манеры, рубился как в лесу, когда за спиной – жизнь. Первого снял с коня одним ударом, второй успел полоснуть ножом по руке, но тут же получил саблей в шею.
Оглянулся – Дядька уже добивал своего. Гайдуки справились с теми, кто пытался обойти.
– Живы? – крикнул Дмитрий.
– Вроде да, – крякнул Дядька, вытирая окровавленный нож.
Трупы обыскали быстро. Ни бумаг, ни опознавательных знаков – только кошели с деньгами да хорошее оружие. Наёмники, ничего не скажешь.
– Бросаем, – скомандовал Дмитрий. – Догоняем обоз.
Они нагнали купца уже у леса. Тот, увидев их целыми, перекрестился и погнал дальше. До заставы добрались без приключений.
Назад, в столицу, Дмитрий возвращался уже в сумерках. Рука ныла, но он не обращал внимания. В голове крутилась одна мысль: его заметили. Враги знают, что он существует. И теперь охота начнётся всерьёз.
Вечером он доложил царевичу. Иван выслушал, кивнул, и в глазах его мелькнуло что-то тёплое – может, благодарность, может, одобрение.
– Молодец, граф. Ступай отдыхай. Завтра поговорим.
Дмитрий вышел, чувствуя, что первое испытание пройдено. Но впереди были новые, и они будут страшнее.
Часть 9. Царевич присматривается
На следующий день после поручения Дмитрий снова предстал перед царевичем. На этот раз Иван принял его не в официальной обстановке, а в малой горнице, где не было ни стольников, ни дьяков, только они вдвоём да тусклый свет зимнего утра, сочившийся сквозь слюдяные оконца.
Царевич сидел у стола, на котором стоял кувшин с квасом и два кубка. Жестом указал Дмитрию на лавку напротив.
– Садись, граф. Пей. У нас разговор долгий будет.
Дмитрий сел, принял кубок, но пить не стал – ждал. Иван усмехнулся, заметив это.
– Осторожный. Это хорошо. В столице без осторожности – пропадёшь.
Он отпил сам, помолчал, потом заговорил:
– Расскажи мне о своей губернии. О графине, о жене, о том, как ты на нечисть охотился. Не по бумагам, а по правде.
Дмитрий рассказывал. Просто, без прикрас, но и не скромничая. О том, как в детстве Шептунья перепекла его в печи. О том, как впервые почуял холод – предвестник нечисти. О том, как рубил головы упырям, как те рассыпались прахом. О графине, о Лизе, о гареме. О том, как в охоте погиб Петька, и как он, Дмитрий, нёс его тело на руках.
Иван слушал не перебивая, только иногда кивал или задавал короткие уточняющие вопросы. Когда Дмитрий замолчал, долго сидел, глядя в стену.
– Ты не врёшь, – сказал он наконец. – Это я умею отличать. У меня тут каждый врёт. Бояре, дьяки, даже слуги. А ты… ты как из другого мира.
Он повернулся к Дмитрию, и в глазах его мелькнуло что-то, похожее на зависть.
– Хорошо у вас там, в губернии. Просто. Враг пришёл – руби. Любишь – так и говоришь. А здесь… здесь всё шиворот-навыворот. Здесь враг улыбается и в глаза заглядывает, а сам нож точит. Здесь любовь продают и покупают, как товар на торгу.
Дмитрий молчал, понимая, что царевич не ждёт ответа – он просто говорит то, что наболело.
– Ты, граф, меня трижды спас, – продолжал Иван. – Я считаю. Первый раз – когда на охоте наёмников отбил. Второй – когда тень в покоях зарубил. Третий – вчера, с гонцом. И каждый раз ты делал то, что должен, а не то, что выгодно. За это я тебя и ценю.
Он отпил ещё квасу, посмотрел на Дмитрия долгим, изучающим взглядом.
– Я думаю о твоей дальнейшей судьбе, граф. Рында – это хорошо для начала, но ты не для того рождён, чтобы стены подпирать. Ты воин, охотник. Таким при дворе место особое. Но спешить нельзя. Шуйский уже на тебя косится. Если я сразу возвышу тебя, он озлобится пуще. Надо подождать, подготовить почву.
– Я понимаю, государь, – ответил Дмитрий. – Я умею ждать.
– Это я уже понял, – усмехнулся Иван. – Ты многое умеешь. И это… чутьё твоё… оно здесь, в столице, дорогого стоит. Ты, главное, верь ему. Если почуешь что – сразу ко мне. Не к десятнику, не к воеводе, прямо ко мне. Понял?
– Понял, государь.
Иван поднялся, давая понять, что разговор окончен. На прощание он положил руку Дмитрию на плечо – жест, который при других обстоятельствах мог бы показаться покровительственным, но сейчас был просто человеческим.
– Ступай, граф. Отдыхай. Завтра снова в караул. А там… там видно будет.
Дмитрий вышел от царевича с лёгким сердцем. Впервые за все эти недели он почувствовал, что его здесь не просто терпят, а ценят. Что у него есть не только враги, но и союзник. И этот союзник – сам царевич.
Вечером он написал письмо Лизе. Длинное, подробное, тёплое. О том, что скучает, что ждёт встречи, что всё идёт как надо. Обещал вернуться. И сам поверил в это обещание.
Часть 10. Первая зима в столице
Зима в Царьграде оказалась не такой, как в губернии. Там мороз кусал за щёки, снег скрипел под ногами, а в избе пахло печным теплом и пирогами. Здесь снег быстро становился грязным, мороз пробирал до костей в нетопленых переходах, а в каменных мешках дворца не было того уюта, к которому он привык.
Дмитрий нёс службу. Стоял в караулах, сменял других рындов, учился застывать статуей на долгие часы. Тело привыкло к неподвижности, но душа… душа ныла.
Особенно тяжело было, когда мимо проходили знатные дамы. Они скользили по коридорам, шурша парчой и атласом, и каждая считала своим долгом одарить рынду оценивающим взглядом. Молодые, красивые, разодетые в пух и прах, они смотрели на Дмитрия так, как дома смотрели на жеребца-производителя – оценивая стать, силу, возможную пользу.
Иные не ограничивались взглядами. Одна боярыня, пышная, с тяжёлой грудью, едва прикрытой кружевами, проходя мимо, задела его рукой и шепнула:
– А ты ничего, рында. Заходи, если скучно станет.
Другая, моложе, но с такими же холодными, расчётливыми глазами, остановилась напротив, разглядывая его откровенно, с головы до ног, и усмехнулась:
– И что такого красивого в этих провинциалах? А впрочем… может, попробовать?
Дмитрий стоял не шелохнувшись, глядя прямо перед собой, но внутри всё холодело. Это было не то. Совсем не то. Дома жёны смотрели на него с теплом, с любовью, с желанием, в котором была не только похоть, но и нежность. Здесь же в глазах этих женщин была только оценка: сгодится – не сгодится, какой прок, какую выгоду можно извлечь.
Вечерами он возвращался на подворье, садился у окна и писал письма Лизе.
Писал он и жёнам – коротко, но каждой находил тёплые слова. Марфе – что помнит её огонь, Софье – что ценит её ум, Анне – что скучает по её нежности. Это было важно – они ждали, они верили.
Однажды, стоя в карауле у покоев царицы, он увидел сцену, которая запомнилась надолго. Молодой рында, совсем мальчишка, стоял у дверей. К нему подошла знатная дама, что-то шепнула, и парень, покраснев до корней волос, кивнул. Вечером Дмитрий узнал, что его нашли мёртвым – зарезанным в чужой постели, когда муж вернулся не вовремя.
– Здесь так, граф, – сказал Дядька, когда Дмитрий рассказал ему об этом. – Красивые женщины – они как яд. Пьёшь – сладко, а проснёшься – в гробу.
Дмитрий кивнул. Он уже понял это. И чем дольше он смотрел на столичную жизнь, тем яснее осознавал: дом, Лиза, жёны, дети – это не просто его прошлое. Это его якорь, его спасение, его правда.
А здесь, во дворце, всё было ложью. И золото, и улыбки, и даже женская ласка. Всё продавалось и покупалось, всё имело цену.
В одну из таких ночей, лёжа без сна, Дмитрий вдруг отчётливо понял, что именно здесь, в этой фальшивой роскоши, он по-настоящему полюбил Лизу. Не так, как любил раньше – по долгу, по привычке, по нежности. А новой, взрослой любовью, которая не требует присутствия, а живёт в сердце, согревая даже в самый лютый холод.
– Вернусь, – прошептал он в темноту. – Обязательно вернусь.
За окнами выла метель, заметая следы, и казалось, что сама зима плачет вместе с ним, разделяя его тоску по дому.
Часть 11. Вести из дома
Зима тянулась долго, как старая песня. Дмитрий уже сбился со счёта, сколько раз сменился на посту, сколько раз наблюдал за придворными играми, сколько раз подавлял в себе желание бросить всё и уехать домой. Но служба есть служба, и он нёс её исправно, заслужив репутацию молчаливого, надёжного рынды, на которого можно положиться.
В один из вечеров, когда метель завывала за окнами особенно тоскливо, в дверь подворья постучали. Дядька, ворча, пошёл открывать и вернулся с Агафоном. Старый ключник был весь в снегу, но глаза его светились радостью.