Alexander Grigoryev – Закалка Солдатова, книга 4 (страница 2)
Дмитрий взял письмо, сжал в руке. В груди разлилось тепло. Лиза ждала, верила, любила. Ради этого стоило терпеть любые испытания.
– Спасибо, Агафон, – сказал он. – Я всё понял.
– Отдыхайте, граф, – старик поднялся, поклонился. – Завтра во дворец. Утро вечера мудренее.
Он вышел, а Дмитрий остался один. Долго сидел, глядя на огонёк свечи, потом развернул письмо и погрузился в чтение, слыша сквозь строчки родной голос, что звал его домой.
Часть 4. Представление двору
Утро началось затемно. Дядька, хлопотавший с ночи, разбудил Дмитрия ни свет ни заря:
– Поднимайся, граф. Во дворце раньше встают, чем в деревне. Негоже перед царевичем заспанным являться.
Дмитрий одевался тщательно, как учила Ольга. Кафтан тёмно-зелёного сукна с серебряным шитьём, сапоги из мягкой кожи, сабля на перевязи – та самая, что рубила головы упырям. В рукав зашит материнский крестик – на удачу. Перед выходом перекрестился на образ в углу, хоть и не был уверен, кто там изображён – Праматерь или кто из новых святых.
До Кремля добирались через весь город. Улицы уже гудели народом: торговцы раскладывали товар, бабы тащили коромысла с водой, приказчики бежали по делам. Дмитрий смотрел по сторонам, стараясь запомнить дорогу, но в этом лабиринте кривых переулков легко было заблудиться.
Кремль встретил их воротами, перед которыми стояли стражи в длинных кафтанах с топориками на плечах. Дядька предъявил бумаги с печатью, и их пропустили.
Внутри Дмитрий едва не замер, разглядывая соборы, терема, палаты. Всё было огромным, величественным, чужим. Люди сновали по делам – кто в богатых шубах, кто в простых сермягах, – но никто не обращал на провинциалов внимания.
Их провели в Разрядный приказ – длинное низкое здание, где пахло чернилами, воском и мышами. Дьяк, сухой как щепка, в очках на кончике носа, долго листал какие-то книги, сверялся с бумагами, бормотал под нос:
– Вронский-Оленин, граф Дмитрий… из губернии… от графини Анны Ильиничны… Слышали, слышали. Охотник, стало быть.
Он поднял глаза, оглядел Дмитрия с ног до головы и, кажется, остался доволен.
– Должность тебе, граф, определена рынды. Будешь при особе царевича Ивана Ивановича в карауле стоять. Дело почётное, но хлопотное. Стой смирно, смотри в оба, рта не раскрывай без надобности. А если что – докладывай десятнику.
Дмитрий кивнул, принимая назначение. В душе шевельнулась обида – он, граф, воин, убийца нечисти, будет просто стоять статуей? Но он тут же подавил это чувство. Ольга учила: в столице всё иначе. Здесь терпение и умение ждать ценятся не меньше, чем сила.
Из приказа их повели дальше, через анфиладу комнат, мимо портретов в тяжёлых рамах, мимо зеркал в золочёных простенках. Дмитрий старался ступать тихо, но сапоги всё равно стучали по паркету. Наконец они оказались в просторной зале, где вдоль стен стояли рынды – рослые, статные молодцы в одинаковых белых кафтанах, с топориками на плечах. Они походили на изваяния – ни один не шелохнулся при появлении чужака.
– Жди здесь, – велел провожатый и исчез за тяжёлой портьерой.
Дмитрий встал у стены, стараясь принять такую же неподвижную позу. В зале было холодно, от стен веяло древним камнем. В высоких окнах лился мутный утренний свет. Время тянулось бесконечно.
Наконец портьера колыхнулась, и вошёл он. Дмитрий узнал царевича сразу – по осанке, по тому, как почтительно склонились рынды, по дорогой одежде. Иван Иванович Соколов был молод, лет двадцати двух, строен, с умными серыми глазами и тёмными волосами, которые вечно выбивались из-под шапки. Он держался с достоинством, но без спеси, и в его взгляде чувствовалась привычка оценивать людей.
Царевич остановился напротив Дмитрия, оглядел его внимательно, изучающе. Взгляд скользнул по лицу, по плечам, по сабле на поясе. На мгновение в глазах мелькнуло что-то похожее на интерес, но тут же сменилось привычной настороженностью.
– Граф Вронский? – спросил он негромко.
– К вашим услугам, государь, – Дмитрий поклонился, как учила Ольга – с достоинством, но без подобострастия.
Царевич чуть приподнял бровь. Кажется, он ожидал другого – провинциального увальня, мнущегося и заискивающего. А перед ним стоял воин, смотревший прямо и спокойно.
– Слышал о твоей охоте, – сказал Иван после паузы. – Говорят, ты упырей голов рубил лучше любого палача. Здесь, в столице, другая охота. Здесь враг улыбается и носит парчу.
– Я заметил, государь, – ответил Дмитрий. – Золото здесь слепит глаза.
Царевич усмехнулся одними уголками губ. В этом жесте мелькнуло что-то человеческое, тёплое, но тут же исчезло.
– Служи исправно, граф. Твоё время покажет. А пока… – он кивнул на стену, – становись. Научат.
Он уже повернулся уходить, когда тяжёлая дверь в другом конце залы отворилась, и вошёл князь. Дмитрий сразу понял, кто это. Не по роскошной одежде, не по важной поступи – по тому самому холодку, что вдруг прокатился под ложечкой, заставив сердце биться чаще.
Князь Василий Шуйский был высок, плотен, с окладистой бородой и маленькими, глубоко посаженными глазами, которые смотрели цепко, как у хорька. Он пересёк залу, бросив на Дмитрия мимолётный взгляд, скользнувший, как лезвие. В этом взгляде не было открытой враждебности – только оценивающий холод, прикидка: свой? чужой? опасен?
Царевич, заметив его, чуть напрягся, но приветствовал вежливо, как требовал этикет. Шуйский ответил поклоном, и между ними, в этом коротком обмене любезностями, Дмитрий почувствовал то, что нельзя было увидеть глазами – глухую, застарелую вражду, спрятанную под слоем парчи и улыбок.
Когда князь вышел, Иван обернулся к Дмитрию и сказал тихо, чтобы слышал только он:
– Вот, граф, тот самый враг, что улыбается. Присматривайся. И запоминай.
Он вышел, оставив Дмитрия в зале. Рынды стояли неподвижно, как статуи. А Дмитрий думал о том, что холодок под ложечкой не обманул. Шуйский был опасен. Очень опасен. И, кажется, он тоже что-то почуял.
Часть 5. Первые дни службы
Служба оказалась тем, чего Дмитрий меньше всего ожидал. Она была… никакой.
День начинался затемно. Вместе с другими рындами – рослыми, молчаливыми молодцами – он занимал место у стены в приёмной зале или у дверей царевичевых покоев. И стоял. Час, два, три, четыре. Пока шли доклады, пока бояре перешёптывались в углах, пока дьяки шуршали бумагами, Дмитрий стоял статуей, сжимая в руках бесполезный топорик.
Ноги затекали, спина немела, но он держался. Ольга учила терпеть. В деревне он терпел девок в бане, считая доски, чтобы не сойти с ума. Здесь он считал трещины на потолке, блики на золочёных рамах, шаги важных господ, входящих и выходящих.
И наблюдал.
Первые дни лица сливались в безликую массу – бояре в шубах, дьяки в длинных кафтанах, приказные в сермягах. Но постепенно Дмитрий начал различать. Вот этот, с окладистой бородой, входит с улыбкой, а выходит – с хищным прищуром. Значит, выпросил что-то. А этот, молодой, вертлявый, слишком долго задерживается у дверей, прислушивается к разговорам. Соглядатай, видно.
Их учили не замечать рынду. Рында – мебель, часть интерьера. И Дмитрий пользовался этим. Стоя неподвижно, он видел, кто с кем переглядывается, кто кому суёт бумажку, кто после доклада царевичу выходит бледнее мела.
Особенно он присматривался к тем, от кого веяло холодком. Тот самый детский страх, что просыпался в избе, когда тьма тянулась из угла, здесь возникал внезапно, от людей в золоте и парче. Дмитрий не видел тварей – золото скрывало их, – но чувствовал. И запоминал лица.
– Князь Шуйский, – шепнул ему однажды Дядька, когда тот проходил мимо. – Глава клана, враг царевичев. Гляди в оба.
Дмитрий и глядел. Шуйский не вызывал у него того ледяного ужаса, что другие, но от него несло опасностью, как от затравленного зверя.
В короткие перерывы между дежурствами он встречался с Агафоном. Старый ключник появлялся всегда неожиданно – у конюшни, в трапезной, на заднем крыльце. Передавал новости, объяснял, кто есть кто, предупреждал об опасностях.
– Ты, граф, запоминай, – говорил он, понижая голос. – Кто с кем в родстве, кто кому должен, кто на кого зубы точит. Здесь всё через это.
Дмитрий запоминал. И чувствовал, как с каждым днём в нём нарастает глухая тоска.
Вечерами, возвращаясь на подворье, он садился у окна и смотрел на закат. Там, за горизонтом, осталась усадьба. Лиза. Дети. Тридцать шесть жён, которые ждали его по ночам не из интриги, а потому что скучали. Здесь всё было иначе. Здесь даже бабы улыбались с расчётом.
На пятый день Агафон передал ему письмо. Маленький, сложенный вчетверо листок, пахнущий сухими травами. Дмитрий узнал почерк Лизы ещё до того, как развернул.
Письмо было коротким, скупым на слова – Лиза никогда не умела писать длинно. Но каждое слово ложилось на сердце теплом.
Он перечитал письмо три раза, потом спрятал у сердца, рядом с материнским крестиком. В груди защемило так, что пришлось зажмуриться.
– Ничего, граф, – Дядька, сидевший в углу, затянулся трубкой. – Потерпи. Здесь все терпят. Кто вытерпит – тот и выиграет.
Дмитрий кивнул. Он вытерпит. Он всегда терпел. Но как же хотелось домой.