Alexander Grigoryev – Возвращение Солдатова, книга 6 (страница 8)
Глава 14. Марина
Комната Марины была лучшей в замке. Высокие окна выходили на заснеженный парк, стены обтянуты итальянским шёлком, на полу – персидские ковры. В золочёной клетке на окне томилась канарейка, и её пение казалось Марине самым тоскливым звуком на свете.
Она сидела у окна, перебирая чётки, и смотрела, как внизу, на замковом дворе, гвардейцы гоняют лошадей. Ей было семнадцать, и она уже год как вдова. Муж, старый князь, за которого её выдали по расчёту, умер в первую брачную ночь – сердце не выдержало. С тех пор она жила здесь, в отцовском замке, никому не нужная, никому не интересная, кроме как разменная монета в политических играх.
– Княжна, – служанка вошла бесшумно, как тень. – К вам служанка от мышиного советника. Спрашивает, не нужно ли чего.
Марина хотела отказать, но любопытство пересилило. Она редко видела новых лиц.
– Пусть войдёт.
Лиза переступила порог, держа в руках корзину с вышивкой. На ней было простое шерстяное платье, какие носили служанки, но держалась она с таким достоинством, что Марина невольно выпрямилась.
– Что у тебя? – спросила княжна.
– Вышивка, ваша милость, – Лиза опустила корзину на столик. – Госпожа велела показать. Может, что присмотрите для себя.
Она развернула холстину, и Марина увидела узор – диковинных птиц, золотых рыб, цветы, каких не бывает в здешних краях. Работа была тонкой, искусной, и княжна залюбовалась.
– Кто это вышивал? – спросила она.
– Сама, – улыбнулась Лиза. – В деревне выучилась.
– В деревне? – Марина подняла глаза. – Ты не похожа на деревенскую.
Лиза не ответила, только опустила глаза. И в этом молчании было что-то такое, что княжна вдруг почувствовала: эта служанка знает больше, чем говорит.
– Оставь вышивку, – сказала она. – Я посмотрю.
Лиза поклонилась и вышла. А Марина осталась сидеть, глядя на диковинных птиц, и чувствуя, как в груди разливается странное, давно забытое волнение.
Они встретились снова через три дня. Лиза принесла новые узоры, и Марина, притворяясь, что выбирает подарок для отца, задержала её надолго. Они говорили о пустяках – о погоде, о вышивке, о канарейке, которая всё пела и пела в своей клетке. А на прощание Лиза, словно невзначай, обронила:
– Говорят, у нас в замке царевич живёт. Из Посконии.
Марина насторожилась.
– И что о нём говорят?
– Разное, – Лиза опустила глаза. – Кто говорит, что он пленник. Кто – что он будущий царь. А кто – что он настоящий мужчина. Не то что эти… – она кивнула в сторону двери, за которой слышались голоса мышиных советников.
– Ты его видела? – спросила Марина, и голос её дрогнул.
– Видела, – Лиза улыбнулась. – Он красивый. И умный. И говорят, он умеет слушать женщин. По-настоящему.
Она ушла, оставив Марину в смятении. А ночью княжна долго не могла уснуть, ворочаясь на мягких подушках и чувствуя, как в груди разгорается странный, запретный огонь.
Через неделю Лиза принесла письмо. Маленький, сложенный вчетверо листок, без подписи.
«Княжна, – прочитала Марина дрожащими руками. – Простите, что пишу вам. Я слышал о вас много хорошего. Говорят, вы умны, образованы и одиноки. Я тоже одинок. Может быть, мы могли бы стать друзьями? Не бойтесь. Я не причиню вам зла. Если вы согласны, пришлите знак с Лизой. Дмитрий».
Она перечитала письмо три раза, потом спрятала под подушку и долго сидела, глядя в темноту.
– Что мне делать? – прошептала она, обращаясь к канарейке. Та не ответила, только взъерошила перья и спрятала голову под крыло.
Утром она передала Лизе вышитый платок. Белый, с одной-единственной алой нитью, продёрнутой по краю. Знак. Согласие.
Переписка длилась месяц. Письма приходили каждую неделю, и Марина ждала их, как воздуха. Дмитрий писал о своём детстве в деревне, о матери, о звёздах над полем, о том, как пахнет сено в августе. Он не писал о политике, не просил помощи, не заигрывал. Он просто рассказывал о себе, и в этих рассказах Марина узнавала человека, которого никогда не встречала.
Она отвечала. О своём одиночестве, о книгах, которые читала, о страхе перед будущим. Она писала, что боится выйти замуж снова, что боится стать разменной монетой в руках отца, что боится прожить жизнь в золотой клетке, как её канарейка.
А потом пришло письмо, которое изменило всё.
«Княжна, – писал Дмитрий. – Я хочу встретиться с вами. Не как пленник с дочерью хозяина. Как мужчина с женщиной. Я хочу посмотреть вам в глаза и сказать то, что нельзя написать. Если вы согласны, передайте Лизе, когда. Я приду».
Марина сидела у окна, сжимая письмо в руке, и смотрела на закат. Канарейка в клетке затихла, будто тоже ждала ответа.
– Скажи ему, – прошептала она Лизе, когда та пришла за ответом. – Пусть приходит. Завтра. Ночью.
И впервые за долгие месяцы она улыбнулась. По-настоящему.
Глава 15. Сто отрядов
Агата пересчитывала список в десятый раз. Сто имён. Сто судеб. Сто родов, готовых подняться по первому зову. Она знала каждое имя наизусть, но всё равно пересчитывала, боясь ошибиться. Слишком многое зависело от этих цифр.
– Сто, – сказала она вслух, откладывая книжку. – Ровно сто.
Лиза, сидевшая напротив, выдохнула. Напряжение последних месяцев отпускало, но не до конца. Ещё рано. Ещё слишком рано.
– Сколько воинов? – спросила она.
Агата развернула другой список – длинный, исписанный мелким почерком.
– Считай сама. Княгиня Ганна – три тысячи. Её брат-воевода держит южные рубежи. Софья Радзивилл – тысячу пятьсот. Люди её покойного мужа, верные только ей. Княгиня Анна Волынская – пятьсот лучников. Боярыня Мария Черниговская – три крепости на границе, восемьсот воинов. Купчиха Елена Смоленская – сыновья-сотники, тысяча двести. Вдова Таисия – три сына, четыре сотни. Старостиха Милолика – крестьянское ополчение, две тысячи.
Она перечисляла, загибая пальцы, и в тесной каморке, пропахшей травами и сыростью, вырастала армия. Тысячи. Десятки тысяч.
– Пятнадцать, – подвела итог Агата. – Пятнадцать тысяч воинов, вплетённых в армию Радзивилла. Его собственные полки не знают, что половина их командиров – наши люди. Мышиные наёмники думают, что охраняют замок, а сами спят на пороховой бочке. А Радзивилл… – она усмехнулась, – Радзивилл считает, что его зять развлекается с бабами.
Лиза молчала, глядя на исписанные листы. Сто имён. Сто женщин, которые пришли в подземелье и ушли оттуда другими. Сто родов, чья кровь теперь была связана с кровью Дмитрия. Пятнадцать тысяч воинов, готовых выступить по первому слову.
– Он знает? – спросила она. – Дмитрий?
– Он знает всё, – ответила Агата. – Каждое имя, каждую цифру, каждого воеводу, который ждёт его сигнала. Он готов.
Она подошла к окну, глядя на заснеженный двор, где гвардейцы Радзивилла гоняли лошадей, не подозревая, что творится у них под носом.
– А Радзивилл? – спросила Лиза. – Он скоро поймёт?
– Не скоро, – усмехнулась Агата. – Он слишком уверен в себе. Слишком привык считать, что бабы – это слабость. Он не видит, что за каждой из этих «баб» – род, воины, крепости. Не видит, что его собственная сестра уже на нашей стороне. Не видит, что армия, которой он так гордится, через месяц станет нашей.
Она обернулась, и в глазах её горел тот же огонь, что и у Ганны, и у Софьи, и у всех, кто приходил в подземелье.
– Он думает, что держит царевича в клетке. А царевич за зиму стал хозяином его страны. Каждая ночь, проведённая с новой женщиной, приносила ему новый отряд. Каждая клятва, скреплённая кровью и семенем, добавляла ещё одну нить в паутину. И теперь, когда сеть сплетена, осталось только дёрнуть за нить.
В тот же вечер Дмитрий принимал последнюю из ста. Её звали Милослава, и она была дочерью старого воеводы, который командовал крепостью на западной границе. Она пришла не одна – с ней были два брата, молодые, горячие, готовые биться за царевича.
– Мы знаем, что вы задумали, – сказал старший, глядя Дмитрию в глаза. – Наши сёстры рассказали. Мы готовы. Только скажите когда.
– Скоро, – ответил Дмитрий. – Весной, когда просохнут дороги. А пока… – он посмотрел на Милославу, стоявшую в тени, – пока пусть ваша сестра останется. Нам нужно поговорить.
Братья поклонились и вышли. Милослава шагнула в свет, и Дмитрий увидел её лицо – юное, испуганное, но решительное.
– Не бойся, – сказал он. – Я не сделаю тебе больно.
– Я не боюсь, – ответила она. – Я знаю, зачем пришла. Моя мать говорила: если отдаёшь себя мужчине, отдавай так, чтобы он запомнил.
Она подошла сама, сама раздела его, сама легла на плащ. И когда он вошёл в неё, не зажмурилась, не отвернулась – смотрела прямо, открыто, и в этом взгляде было столько силы, что Дмитрий почувствовал: эта запомнит. И её род запомнит.
Утром, когда она ушла, он остался один. Сто ночей. Сто женщин. Пятнадцать тысяч воинов, вплетённых в армию Радзивилла. Паутина, которую он плёл всю зиму, наконец сомкнулась.
Он подошёл к окну, глядя на восток, где за лесами и болотами лежала его страна. Весна была близко. Дороги скоро просохнут. И тогда он выйдет из этой клетки не пленником – хозяином.
– Скоро, – прошептал он. – Скоро.