Alexander Grigoryev – Возвращение Солдатова, книга 6 (страница 7)
– Идите, идите, зятёк, – Радзивилл, раскрасневшийся от вина, подтолкнул его в спину. – Покажитесь гостям. Пусть видят, какой у меня будет царь!
Дмитрий шагнул в залу, и на мгновение разговоры стихли. Все взгляды обратились на него – мышиные советники с любопытством, рейховцы с надменным равнодушием, болотные магнаты с плохо скрываемым интересом. Но Дмитрий смотрел не на них. Он смотрел на женщин.
Они стояли у стен, в тени колонн, среди свиты. Княгини, вдовы, жёны воевод. Те, кто уже приходил к нему в подземелье. Те, кто ещё только ждал своей очереди. Их взгляды были разными – кто-то смотрел с надеждой, кто-то с любопытством, кто-то с вызовом. Но все они смотрели. И Дмитрий знал: каждая из них – это нить в паутине.
– Смотрите, как он хорош, – усмехнулся мышиный советник, обращаясь к соседу. – Настоящий царевич. Жаль только, что в клетке.
– В клетке? – переспросил другой. – Да он сам рад, что его взяли. Где ему было тягаться с нами?
Они засмеялись, не заметив, как рядом с ними, в тени колонны, замерла княгиня Анна Волынская. Её лицо было бесстрастным, но пальцы, сжимавшие веер, побелели от напряжения.
Дмитрий прошёл в центр залы, остановился, давая себя рассмотреть. Ни тени страха, ни тени смущения. Стоял прямо, смотрел спокойно, и в этой спокойной уверенности было что-то, от чего даже самые надменные рейховцы на мгновение отвели взгляды.
– Подойди, – раздался голос сбоку.
Дмитрий обернулся. К нему приближалась женщина – высокая, статная, в тёмно-вишнёвом платье, расшитом серебром. Он узнал её сразу. Княгиня Ганна. Та самая, что приходила к нему первой. Она шла через залу, не скрываясь, не таясь, и гости расступались перед ней, кланяясь, заискивая.
Она остановилась напротив, оглядела его с ног до головы. Взгляд её был холодным, оценивающим, но Дмитрий видел: за этим холодом – огонь.
– Говорят, вы любите женщин, царевич, – сказала она громко, так, чтобы слышали все. – Это правда?
– Правда, – ответил он, глядя ей в глаза. – Но я люблю не всех. Только тех, кто достоин.
Она усмехнулась, и в этой усмешке было что-то такое, от чего мышиные советники, стоявшие рядом, переглянулись и зашептались. Они не понимали. Для них это было просто кокетство, игра, забава. Они не видели того, что видел Дмитрий: как её пальцы коснулись его рукава, оставляя едва заметный знак. Как она чуть заметно кивнула в сторону колонны, где замерла княгиня Анна. Как её губы беззвучно прошептали: «Скоро».
– А меня вы сочли бы достойной? – спросила она, и в голосе её зазвучала та же сталь, что и в подземелье.
– Сочёл бы, – ответил он. – И сочту. Когда придёт время.
Она рассмеялась – громко, звонко, так, что эхо разнеслось под сводами. И в этом смехе было столько вызова, что даже Радзивилл, сидевший во главе стола, поднял голову и нахмурился.
– Что там, сестра? – крикнул он.
– Ничего, брат, – ответила Софья, появляясь из-за его спины. – Просто княгиня Ганна знакомится с нашим гостем. Пусть развлекаются. Это же царевич, в конце концов.
Радзивилл усмехнулся, отмахнулся. Для него это было просто баловство. Женщины, царевич, танцы – всё смешалось в пьяном угаре.
Он не видел, как княгиня Ганна, отойдя от Дмитрия, скользнула к группе воевод, стоявших у окна. Не видел, как она что-то шепнула старому, седому воину, и тот чуть заметно кивнул. Не видел, как боярыня Мария Черниговская, стоявшая у противоположной стены, обменялась взглядами с молодым сотником в новом кафтане. Не видел, как по зале, среди танцующих и пьющих, пробежала едва заметная волна – люди переглядывались, кивали, опускали глаза.
Они видели. Те, кто должен был видеть. Воеводы, чьи сёстры и дочери уже побывали в подземелье. Сотники, чьи жены вернулись оттуда с новыми надеждами. Солдаты, чьи матери шептали им на ухо имя царевича, который вернёт им землю и веру.
Дмитрий стоял в центре залы, окружённый врагами, и чувствовал, как вокруг него, невидимая для чужих глаз, смыкается сеть. Сеть, которую он плел всю зиму. Сеть, которая должна была выдержать вес целой армии.
– Ещё вина, царевич? – подскочил к нему услужливый слуга.
Дмитрий взял кубок, поднял его, словно приветствуя кого-то в толпе. И многие – те, кто знал, те, кто ждал, те, кто надеялся – ответили ему тем же.
Они пили за победу. Каждый за свою.
Глава 13. Сто ночей
Счёт шёл на десятки. Агата вела его в записной книжке, которую прятала под половицей. Каждое имя – история. Каждая история – боль. И каждая боль – нить, которая вела к Дмитрию.
Десяток. Два десятка. Три.
Каждая женщина приходила в подземелье ночью. Кто-то – с воинами за спиной, кто-то – с золотом, кто-то – с ключами от крепостей, которые завоеватели считали неприступными. Каждая отдавала Дмитрию не только тело – судьбу своего рода. И каждая уходила с клятвой, скреплённой кровью и семенем.
Четвёртый десяток открыла вдова из-под Гродно. Её звали Таисия, и она была старше других, лет под пятьдесят, с лицом, изрезанным морщинами, и руками, привыкшими к топору. Она пришла не за мужем – за правдой.
– У меня три сына, – сказала она, стоя перед Дмитрием в подземелье. – Все трое воюют в армии Радзивилла. Они хорошие воины, царевич. И они пойдут за тобой, если я скажу.
– Что ты хочешь взамен? – спросил он.
– Хочу, чтобы мои внуки носили моё имя, – ответила она. – Чтобы земля, которую мой род обрабатывал сто лет, осталась моим детям. Чтобы никто не мог отнять её потому, что я – баба.
Они не ложились в ту ночь. Дмитрий просто сидел рядом, держал её за руку и слушал. А на рассвете, когда она уходила, поцеловал в лоб, как мать.
– Ты достойна большего, чем постель, – сказал он. – Ты достойна памяти. Я сделаю так, что твоё имя будут знать.
Она усмехнулась, покачала головой и исчезла в темноте. Но Агата, ждавшая у выхода, заметила: глаза женщины были сухими, а в походке появилась та твёрдость, которая бывает у людей, нашедших смысл.
Пятый десяток пришёл в конце февраля. К тому времени слухи о царевиче-защитнике разнеслись уже далеко за пределы Вильно. Женщины ехали из дальних поместий, рискуя быть замеченными, рискуя потерять всё, что у них ещё оставалось.
Они приходили в подземелье и уходили оттуда другими. Не потому, что Дмитрий был искусным любовником – хотя и это имело значение. А потому, что он давал им то, чего они были лишены: надежду.
– Ты вернёшь мне моё имя? – спрашивала одна.– Ты защитишь моих детей? – спрашивала другая.– Ты сделаешь так, чтобы моя дочь могла править землями, которые я ей оставлю? – спрашивала третья.
И он отвечал: «Да». И скреплял обещание так, как требовал обычай. И каждая уходила, унося с собой частицу его силы, его воли, его веры.
Завоеватели видели только одно: женщины приходят и уходят. Для них это была похоть, разврат, признак слабости. Они посмеивались, пожимали плечами, приписывали успехи Дмитрия своей щедрости.
– Пусть тешится, – говорил Радзивилл, поднимая кубок. – Чем больше баб, тем сговорчивее. К весне он будет нашим.
Мышиные советники кивали. Рейховцы усмехались. Они не знали, что в подземелье, пока они пируют наверху, куётся их гибель.
Шестой десяток. Седьмой. Восьмой.
К середине марта Агата перестала помещаться в своей каморке. Записная книжка была исписана до последней страницы, и новые имена пришлось вписывать на полях.
– Сколько их? – спросила Лиза, когда они встретились в прачечной.
– Восемьдесят семь, – ответила Агата. – Скоро будет сто.
– А он? – Лиза кивнула в сторону покоев Дмитрия. – Он не сломается?
Агата усмехнулась. Она видела его на днях, когда передавала очередную записку. Он сидел у окна, смотрел на закат и улыбался. Не той дежурной улыбкой, которой встречал женщин, а настоящей, спокойной, уверенной.
– Не сломается, – сказала она. – Он только начал.
Последняя, сотая, пришла в конце марта. Её звали Милолика, и она была старостихой из южных волостей. Она привела с собой не воинов, не золото, не ключи от крепостей. Она привела веру.
– Мой народ ждёт, царевич, – сказала она, глядя ему в глаза. – Ждёт, когда ты придёшь и вернёшь нам землю. Ждёт, когда ты скажешь: «Вставайте, братья и сёстры, наше время пришло». Ты скажешь это?
– Скажу, – ответил Дмитрий.
– Тогда прими от меня дар, – она сняла с шеи древний, почерневший от времени крест. – Это носили мои матери. Они верили, что он спасёт нас. Теперь он твой. Носи и помни: за тобой – не просто женщины, за тобой – вера. Не предай её.
Дмитрий принял крест, надел поверх своего.
– Не предам, – сказал он.
Ночью он лежал в темноте, перебирая в памяти лица. Сотня женщин. Сотня судеб. Сотня родов, готовых идти за ним. Паутина, которую он плел всю зиму, наконец сомкнулась. Осталось сделать последний шаг.
На рассвете он написал письмо Радзивиллу. Всего несколько слов: «Князь, нам нужно поговорить. Приходи один. Придёт время».
Магнат, получив записку, только усмехнулся. «Пленник зовёт хозяина на переговоры», – подумал он. Но всё же пришёл.
Он не знал, что в этот момент в подземелье, под его собственным замком, собрались сто женщин, готовых отдать свои жизни за царевича, который обещал им вернуть право быть собой. И что эта встреча изменит всё.