Alexander Grigoryev – Возвращение Солдатова, книга 6 (страница 9)
Глава 16. Колебания магната
Князь Юрий Радзивилл сидел в своём кабинете, глядя на догорающие угли в камине. Перед ним на столе лежали донесения, карты, списки полков, но он не смотрел на них. Мысли его были далеко.
Зима подходила к концу. Скоро просохнут дороги, и можно будет выступать. Армия собрана, провиант заготовлен, мышиные союзники ждут только его сигнала. Царьград, Шуйский, вся Поскония – всё должно было стать его. Он чувствовал это, нюхом старого политика чуял близкую победу.
И всё же что-то было не так.
В дверь постучали. Вошла Софья, сестра, та самая, что вечно смотрела на него с лёгкой насмешкой, которую он так ненавидел и так ценил.
– Не спишь, брат? – спросила она, садясь в кресло напротив. – Думаешь?
– Думаю, – ответил он, не оборачиваясь. – О зяте.
– О Дмитрии?
– О нём. – Радзивилл повернулся, и лицо его было хмурым. – Я смотрю на него уже полгода, сестра. И не могу понять. Он покорен, он согласен на всё, он даже не пытается бежать. Но в глазах его… в глазах его что-то есть. Что-то, чего я не понимаю.
Софья усмехнулась, поправила складки платья.
– Может быть, он просто умён, брат? Может быть, он понимает, что бежать некуда, и решил играть по-нашему?
– Или, может быть, он играет в свою игру? – Радзивилл подался вперёд. – Ты знаешь, что говорят? К нему ходят женщины. Местные. Каждую ночь. Служанки, прачки, торговки… и не только.
– И что? – Софья подняла бровь. – Мужчина есть мужчина. Ты сам ему разрешил.
– Разрешил, – кивнул Радзивилл. – Но я не разрешал ему встречаться с княгиней Ганной. А она, говорят, была. И не одна она.
Софья молчала, глядя на брата. В глазах её мелькнуло что-то, чего он не заметил – торжество, смешанное с презрением.
– Брат, – сказала она после паузы, – ты слишком много думаешь. Дмитрий – пленник. Твоя дочь станет его женой. Твои внуки будут править Посконией. А эти женщины… что они могут? Пожаловаться на жизнь? Поплакать в жилетку? Пусть развлекается. Так он будет сговорчивее.
– Ты так думаешь?
– Я знаю, – ответила Софья, и голос её был твёрд. – Я сама говорила с ним. Он не глуп, но он один. Без нас он никто. И он это понимает.
Радзивилл долго смотрел на неё, потом кивнул.
– Ладно, – сказал он. – Пусть будет по-твоему. Но я хочу ускорить свадьбу. Чем скорее Марина станет его женой, тем скорее я буду уверен.
Марина узнала об этом вечером того же дня. Она сидела у окна, перебирая чётки, когда в дверь вошёл отец. Лицо его было довольным, даже весёлым.
– Дочь, – сказал он, подходя и целуя её в лоб. – У меня для тебя хорошие новости. Ты выходишь замуж.
Марина замерла. Сердце её забилось где-то в горле, но она заставила себя улыбнуться.
– За кого, отец?
– За царевича, конечно, – Радзивилл рассмеялся. – За кого же ещё? Ты станешь царицей, дочка. Царицей Посконии. Разве не об этом ты мечтала?
– Мечтала, – ответила Марина, и голос её дрогнул. – А он… он согласен?
– А ему и не надо соглашаться, – усмехнулся отец. – Он мой пленник. Он сделает всё, что я скажу. Но, – он хитро прищурился, – говорят, он уже писал тебе письма. И ты отвечала. Так что, думаю, ты ему нравишься.
Марина опустила глаза, скрывая румянец.
– Он писал, – призналась она. – Он… он не такой, как другие.
– Конечно, не такой, – отец потрепал её по щеке. – Он царевич. А ты будешь царицей. И ваши дети будут править великой державой. Разве это не счастье?
Он ушёл, оставив её одну. Марина стояла у окна, глядя на заснеженный двор, и чувствовала, как в груди разливается странное, щемящее тепло. Она выходила замуж. За того, кто писал ей письма, кто рассказывал о звёздах над полем, кто называл её «княжной» и говорил, что она достойна большего, чем золотая клетка.
– Он придёт? – спросила она у Лизы, когда та принесла очередное письмо.
– Придёт, – ответила Лиза, и в голосе её было столько уверенности, что Марина поверила. – Он придёт, когда настанет время. А пока… читайте. Он пишет, что скучает.
Ночью Дмитрий получил записку от Лизы. Всего несколько слов: «Радзивилл согласен. Свадьба через неделю. Марина ждёт».
Он усмехнулся, пряча бумагу в рукав. Всё шло по плану. Магнат, уверенный в своей власти, сам отдаёт ему дочь. А вместе с дочерью – легитимность, доступ к армии, ключ к сердцу Болотной страны.
– Передай Лизе, – сказал он Агате, пришедшей за ответом, – пусть готовит Марину. Скоро я приду к ней не как пленник, а как жених. И тогда… тогда начнётся настоящая игра.
Глава 17. Тайное венчание
Часовня была вырублена в скале ещё при первых литовских князьях. Здесь молились перед битвами, здесь венчались, здесь хоронили тех, кто не доживал до рассвета. Теперь, спустя века, в её стенах должно было свершиться таинство, о котором не узнает никто в замке – кроме тех, кому положено знать.
Мать Евпраксия пришла затемно. В руках её был узелок с ризой, маленький крест и древняя книга, которую она берегла пуще глаза. Служанка, одна из тех, кто входил в сеть Агаты, провела её через кухню, через прачечную, через узкий лаз, о котором забыли даже мышиные советники. Старая игуменья шла быстро, не оглядываясь, и только губы её шевелились в беззвучной молитве.
В часовне уже горели свечи. Их было немного, десятка два, расставленных на каменном алтаре и вдоль стен. Свет их был слабым, но достаточным, чтобы осветить лики святых на древних, почерневших от времени иконах. Пахло ладаном, воском и той особенной, намоленной тишиной, которая бывает только в самых старых храмах.
Марина пришла первой. На ней было простое белое платье, сшитое Лизой из тонкого полотна, волосы распущены по плечам, как требовал обычай. Ни украшений, ни княжеских регалий – только тонкое серебряное кольцо на пальце, снятое с руки матери. Она стояла перед алтарём, бледная, с замирающим сердцем, и ждала.
– Не бойся, – шепнула Лиза, стоявшая в тени колонны. – Он придёт.
Марина кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Она ждала этого дня всю зиму. С тех пор как получила первое письмо, с тех пор как прочитала о звёздах над полем, о сене, пахнущем августом, о матери, которая ждала его в далёкой деревне. Она полюбила его, не видя лица, не слыша голоса. Полюбила за то, что он писал ей как женщине, а не как разменной монете. Полюбила за то, что в его письмах не было ни слова о политике – только тоска по дому и надежда на встречу.
Шаги послышались издалека. Марина замерла, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.
Он вошёл. Высокий, широкоплечий, в простой белой рубахе, без украшений, без оружия. Лицо его было спокойно, но в глазах, серых, с тёмными крапинками, горел тот самый огонь, который она чувствовала в каждом его письме. Он остановился напротив, посмотрел на неё, и в этом взгляде было столько, что Марина забыла, как дышать.
– Княжна, – сказал он тихо. – Я пришёл.
– Я ждала, – ответила она, и голос её не дрогнул.
Мать Евпраксия выступила из тени. На ней была ветхая риза, в руках – древнее Евангелие. Она посмотрела на них долгим, пронзительным взглядом, потом кивнула.
– Дети мои, – сказала она, и голос её звучал глухо, но твёрдо. – Вы знаете, что делаете. Союз этот – не для постели. Он для крови, для земли, для будущего. Если кто из вас передумал – говори сейчас. Потом будет поздно.
Марина шагнула вперёд, взяла Дмитрия за руку. Пальцы его были тёплыми, сильными, и в этом пожатии было больше уверенности, чем в любых словах.
– Я не передумала, – сказала она. – Я хочу быть его женой.
Дмитрий сжал её руку в ответ.
– А я – её мужем.
Мать Евпраксия начала молитву. Слова были древние, на непонятном уже языке, но Марина чувствовала: они правильные. Они падали в тишину, как камни в воду, расходясь кругами по часовне, по замку, по всей этой чужой земле, которая скоро должна была стать своей.
– Венчается раб Божий Димитрий и раба Божия Марина, – произнесла старица, возлагая на их головы венки из сухих трав. – Отныне и навеки. Что Бог сочетал, того человек да не разлучает.
Марина подняла глаза на Дмитрия. Он смотрел на неё, и в его взгляде она видела не политику, не расчёт, не выгоду. Только тепло. Только обещание. Только ту самую надежду, которую она искала всю жизнь.
Он протянул ей чашу с вином. Она отпила, передала ему. Он допил до дна.
– Теперь ты моя жена, – сказал он.
– А ты – мой муж, – ответила она.
Она ждала, что будет дальше – страх, боль, унижение, о которых шептались служанки. Но он только обнял её, прижал к себе, и в этом объятии не было ничего, кроме нежности.
– Я не сделаю тебе больно, – сказал он тихо. – Ты не вещь, не разменная монета. Ты – моя жена. И я буду беречь тебя.
Она заплакала – от облегчения, от счастья, от того, что всё это было не сном. Он вытирал её слёзы, целовал мокрые глаза, и она улыбалась сквозь слёзы, чувствуя, как в груди разливается тепло.
Потом была ночь. И в эту ночь не было ни страха, ни боли – только открытие. Она отдавалась ему, как отдаются любимому, без страха, без стыда, и чувствовала, как её тело отвечает на каждое его прикосновение. Он был нежен, терпелив, и когда наконец вошёл в неё, она не вскрикнула – только выдохнула, прижимаясь к нему всем телом.