Alexander Grigoryev – Возвращение Солдатова, книга 6 (страница 6)
Агата знала: так и надо. Слух должен расти сам, как трава, которую не сеяли. Его нельзя навязывать, нельзя кричать о нём на каждом углу. Он должен прорастать изнутри, из тех мест, где боль всего сильнее.
Она сидела в своей каморке на окраине Вильно, перебирая записки. Лиза приносила их каждую неделю, завёрнутыми в тряпицу, спрятанными среди овощей или сушёных грибов. Имена. Имена женщин, которые потеряли всё из-за городского права. Вдовы, чьи земли отдали дальним родственникам-католикам. Княгини, чьи сыновья не могли носить материнское имя. Купчихи, чьи лавки конфисковали за «неправильную» веру.
Имён становилось всё больше. Десяток, два, три.
– Передай княгине Ганне, – шепнула Агата служанке, пришедшей за товаром, – что мы готовы. Пусть назовёт время.
Служанка кивнула, взяла корзину с мочёными яблоками и исчезла в толчее рынка.
Лиза работала в другой части сети. Она была служанкой мышиного советника – должность, которая давала ей доступ к самым разным уголкам замка. Она слышала, как говорят господа, и запоминала. Она видела, кто с кем встречается, и делала выводы. И – главное – она знала, к кому можно обратиться.
– Слышала я, – сказала она однажды прачке, с которой вместе полоскала бельё, – что у вас сестра замуж выходит? За купца из Могилёва?
– Выходит, – вздохнула прачка. – Да только радости мало. По городскому праву её муж всё заберёт. А ей даже имени своего не оставят.
– А если бы можно было по-другому? – Лиза говорила тихо, почти шёпотом. – Если бы нашёлся человек, который вернул бы вам ваше право? Вашу веру? Ваши имена?
Прачка подняла голову. Глаза её, усталые, покрасневшие от щёлока, вдруг блеснули.
– Какой человек?
– Царевич, – ответила Лиза. – Тот, что сидит в башне. Он хочет вернуть обычное право. Он хочет, чтобы женщины снова правили своими родами. И он ищет союзниц.
Прачка молчала долго. Потом перекрестилась украдкой.
– Что нужно делать? – спросила она.
– Говорить, – улыбнулась Лиза. – Рассказывать своим сёстрам, кузинам, соседкам. Царевич придёт, когда придёт время. Но он должен знать, что за ним есть кому идти.
Сеть росла. Торговки на рынке, узнав от своих покупательниц о царевиче-защитнике, сами начинали распускать слухи. Им верили – они были своими, не чужими. Они говорили на понятном языке, о понятных вещах: о земле, о детях, о вере, которую попирают чужаки.
– Говорят, он уже взял в жёны княгиню Ганну, – шептала торговка рыбой своей постоянной покупательнице. – И не только её. Он женится на всех, кто пойдёт за ним. А его дети будут наследовать по материнской линии.
– Это правда? – ахала покупательница.
– А то! Моя свояченица служит в замке, она сама видела, как княгиня к нему ходила. Ночью, тайно. И не одна она.
К вечеру слух облетал весь квартал. К утру – соседний. За неделю – половину Вильно.
Агата сидела в своей каморке, перебирая новые имена. Их было уже больше полусотни.
– Хорошо, – сказала она Лизе, когда та пришла в очередной раз. – Теперь надо готовить следующий шаг. Не просто слухи – встречи. Каждая из этих женщин должна увидеть его своими глазами. Поговорить с ним. Убедиться.
– А если не поверят? – спросила Лиза.
– Поверят, – усмехнулась Агата. – Ты же видела Ганну. Она поверила. И Софья поверила. А они не из тех, кто верит на слово.
Она поднялась, подошла к окну. Внизу, на улице, толпились торговки, служанки, жёны ремесленников. Все они говорили об одном. О царевиче, который придёт и вернёт им их права. О царевиче, который женится на них и сделает их детьми сильными. О царевиче, который сидит в клетке, но уже плетёт сеть, чтобы освободить не только себя.
– Скажи ему, – сказала Агата, не оборачиваясь. – Сеть готова. Пора начинать охоту.
Глава 11. Первые ласточки
Зима в тот год стояла лютая. Мороз сковал реки, снег занёс дороги, и даже мышиные наёмники, привыкшие к европейским зимам, кутались в тулупы и ругались на чужом языке. Но в замке жизнь не замирала. Напротив, в его недрах, под присмотром беспечных стражников, творилось то, что должно было изменить судьбу целой страны.
Агата вела счёт. В маленькой записной книжке, спрятанной под половицей в её каморке, появлялись всё новые имена.
Список рос. Каждое имя – судьба, каждая судьба – боль, и каждая боль – ниточка, которая вела к Дмитрию.
Первой пришла княгиня Анна Волынская. Высокая, худая, с глазами, в которых застыла такая тоска, что Дмитрию стало не по себе. Она молчала всю дорогу по подземному ходу, молчала, когда Лиза вела её мимо спящих стражников, молчала, пока не осталась с ним наедине.
– Говорят, ты вернёшь нам земли, – сказала она, и голос её звучал глухо, как из могилы. – Это правда?
– Правда, – ответил Дмитрий. – Если ты поможешь мне.
– Чем я могу помочь? – она усмехнулась горько. – Я – вдова. У меня нет мужа, нет сыновей. Только брат, который воюет на границе, да старый замок, который мыши хотят отобрать.
– Твой брат – воевода, – сказал Дмитрий. – Его люди – пятьсот лучников. Они нужны мне.
Она посмотрела на него долгим взглядом, потом спросила:
– А что получу я?
– Ты получишь обратно свои земли, – ответил он. – И имя, которое носили твои предки. И ещё… – он помолчал, – если захочешь, ты получишь мужа. Не для постели – для защиты. Для того, чтобы никто никогда больше не посмел отнять у тебя то, что принадлежит тебе по праву.
Она шагнула к нему, коснулась его лица холодными пальцами.
– Ты? – спросила она.
– Я, – ответил он.
Она не сказала больше ни слова. Только разделась сама, без кокетства, без игры, и легла на плащ, расстеленный на каменном полу. И когда Дмитрий вошёл в неё, она не стонала, не шептала нежных слов. Только дышала тяжело, часто, и в этом дыхании было всё: и боль потери, и надежда, и страх, и вера.
Утром она ушла так же молча, как пришла. Но Агата, встречавшая её у выхода, заметила: глаза княгини были сухими, а в походке появилась твёрдость, которой не было прежде.
Вторая пришла через три дня. Боярыня Мария Черниговская была моложе, лет двадцати, с живыми глазами и быстрой речью. Она не молчала, как Анна, а говорила, говорила без остановки – об отце, которого убили мыши, о брате, который боится поднять голову, о землях, которые отдают католикам.
– Ты нужен нам, – сказала она, глядя Дмитрию прямо в глаза. – Не как мужчина. Как знамя. Если мы пойдём за тобой, за нами пойдут наши отцы, братья, сыновья. А без нас ты – никто. Просто пленник, который тешит себя надеждой.
Дмитрий усмехнулся. Эта ему нравилась. Живая, дерзкая, не сломленная.
– А если я не оправдаю надежд? – спросил он.
– Тогда я сама отрежу тебе голову, – ответила она с улыбкой. – Но сначала дай мне то, зачем я пришла.
Она сама потянулась к нему, сама раздела его, сама легла на его плащ. И в эту ночь не было ни боли, ни страха – только жар, только страсть, только обещание, которое она взяла с него кровью и семенем.
К концу января таких ночей было уже больше десятка. Каждая женщина приходила со своей болью, со своей надеждой, со своей ценой. Княгини, вдовы, купчихи, дочери воевод. Дмитрий слушал, запоминал, обещал. И каждую ночь скреплял обещание так, как требовал обычай.
Агата вела счёт. В её записной книжке было уже тридцать имён. Тридцать женщин, чьи братья, отцы, сыновья командовали отрядами. Тридцать нитей в паутине, которая опутывала замок, город, всю Болотную страну.
– Ещё семьдесят, – сказала она Лизе, когда та пришла за новой порцией записок. – Нам нужно сто. Сто женщин, сто родов. И тогда мы сможем говорить с Радзивиллом не как просители, а как равные.
– А он? – Лиза кивнула в сторону покоев Дмитрия. – Он выдержит?
Агата усмехнулась.
– Он – солдаткин, – сказала она. – Он выдержит всё. Иди. Тебя ждут.
А в замке, в роскошных покоях, где мышиные советники пили вино и строили планы, никто не замечал ничего. Для них Дмитрий был просто пленником, который тешит себя женщинами. Пусть тешится. Так он будет сговорчивее. Так они легче сделают его своей марионеткой.
Они не знали, что каждая ночь приближала час, когда марионетка перережет нити и сама станет кукловодом.
Глава 12. Зимний бал
Замок гудел. Сотни свечей горели в тяжёлых паникадилах, отражаясь в зеркалах, в золоте кафтанов, в драгоценных камнях на пальцах знатных гостей. Мышиные советники в расшитых кунтушах, рейховские офицеры в строгих чёрных мундирах, болотные магнаты, приехавшие засвидетельствовать почтение победителям, – всё смешалось в пёстрой, шумной толпе. Вино лилось рекой, музыка гремела, и даже обычно хмурые стражники улыбались, пригубливая заморские вина.
Дмитрия вывели в залу под конец вечера, когда все уже достаточно выпили, чтобы не обращать внимания на лишние детали, но ещё не настолько, чтобы потерять способность наблюдать. На нём был простой, но дорогой кафтан – подарок Радзивилла, который должен был подчеркнуть «почётный» статус пленника. Ни оружия, ни знаков отличия. Только лицо – спокойное, почти скучающее, как у человека, который уже смирился со своей участью.