Alexander Grigoryev – Возвращение Солдатова, книга 6 (страница 4)
– А теперь ты отдаёшь его мне?
– В знак клятвы, – сказал Дмитрий. – Как ты отдашь мне себя. Это не подарок. Это обмен. Кровь на кровь. Судьба на судьбу.
Она усмехнулась, надела крестик поверх кольчуги. Старый, потёртый металл смотрелся странно на груди воительницы, но Ганна не стала его снимать.
– Хорошо, – сказала она. – Моя очередь.
Она вынула из-за пазухи кинжал в простых кожаных ножнах. Лезвие было старым, зазубренным, но рукоять хранила следы многих рук.
– Это кинжал моего мужа, – сказала она. – Тем, кто убил его, я всадила этот клинок в горло. Теперь он твой. Носи. И помни: если ты предашь меня, я найду способ достать тебя даже из Царьграда.
– Не предам, – ответил Дмитрий, принимая кинжал. – Клянусь.
Она шагнула к нему, положила руки на плечи. Кольчуга холодила даже сквозь ткань рубахи.
– А теперь, – сказала она, и голос её стал тише, почти шёпотом, – теперь я хочу знать, чего ты стоишь. Не как царевич. Как мужчина.
Он обнял её. Она была твёрдой, как камень, напряжённой, готовой к бою. Он чувствовал это напряжение, эту силу, которую никто не смел сломить.
– Расслабься, – тихо сказал он. – Ты не на войне. Ты дома.
– Мой дом отняли, – ответила она. – Вместе с землёй, с правом, с именем.
– Я верну тебе всё, – сказал он. – А сейчас… сейчас позволь мне дать тебе то, чего у тебя никто не отнимал.
Он поцеловал её. Не требовательно, не жёстко, как она целовала его в подземелье. Медленно, терпеливо, словно она была не воительницей, а хрупкой вещью, которую можно разбить неосторожным движением. Она не отвечала сначала. Стояла неподвижно, руки её висели вдоль тела, как плети. Но постепенно, очень постепенно, напряжение начало уходить. Она выдохнула, прижалась, ответила.
Они опустились на плащ, расстеленный на каменном полу. Дмитрий раздевал её медленно, словно читал книгу, которую хотел запомнить наизусть. Кольчуга звякнула, упав на камни. Под ней оказалось простое льняное платье, потом рубаха, потом – тело. Женское, сильное, покрытое шрамами. Шрамы от мечей, от когтей, от жизни, которая не щадила никого.
– Боишься? – спросил он, касаясь пальцами старого рубца на её плече.
– Чего? – усмехнулась она. – Тебя? Я не боюсь ничего.
– Неправда, – сказал он, целуя шрам. – Ты боишься верить. Боишься, что это сон. Что завтра всё исчезнет.
Она замерла. Потом вдруг обхватила его лицо ладонями, заглянула в глаза.
– Откуда ты знаешь?
– Я тоже так боялся, – ответил он. – Всю жизнь. Пока не понял, что вера – это выбор. Каждый день, каждую минуту. Я выбираю верить, что мы победим. Что я верну тебе твои земли. Что у нас будут дети, и они будут жить в мире. Ты можешь выбрать то же.
Она смотрела на него долго. Потом поцеловала – сама, впервые, не жёстко, не требовательно, а так, как целуют, когда перестают бояться.
Потом была ночь. Ночь, в которой не было торга, не было проверок, не было политики. Только два человека, нашедшие друг друга в темноте. Дмитрий чувствовал, как её тело, привыкшее к войне, к боли, к одиночеству, постепенно тает, открывается, принимает. Она не стонала, не шептала нежных слов. Только дышала тяжело, часто, и в этом дыхании было больше, чем в любых клятвах.
К утру, когда факелы догорели и в подземелье стало совсем темно, она лежала у него на плече, и он чувствовал, как её пальцы блуждают по его груди, изучают шрамы, запоминают.
– Теперь ты мой муж, – сказала она тихо. – По праву. По крови. По обычаю.
– А ты – моя жена, – ответил он. – Первая среди равных.
– Не первая, – усмехнулась она. – Я знаю про княгиню Ганну. Про других. Но мне всё равно. Главное – чтобы ты слово держал.
– Сдержу, – пообещал он. – Клянусь.
Она поднялась, оделась, накинула кольчугу. Уже у двери обернулась:
– Мой брат выступит, когда я дам знак. Три тысячи лучших воинов. Он ждал этого дня три года. Не заставь его ждать дольше.
– Не заставлю, – ответил Дмитрий.
Она ушла. Остался только запах – кожа, железо, и что-то ещё, неуловимое, женское. Дмитрий лежал в темноте, сжимая в руке кинжал её мужа. Первый союз был заключён. Первая нить вплетена в паутину. Впереди было ещё много ночей. Много женщин. Много клятв. Но эта ночь была особенной. Она пахла кровью и надеждой.
Глава 8. Софья Радзивилл
Лиза шла по коридору, опустив глаза, как и полагалось служанке. На подносе – кувшин с вином и два кубка. Простая работа, которую ей поручили в тот день, когда она устроилась в замок. Простая работа, которая давала ей доступ туда, куда другим ходу не было.
Она постучала в дверь, услышала небрежное: «Войдите», – и переступила порог.
В покоях мышиного советника было накурено, пахло ладаном и чем-то сладким, приторным. Сам советник, толстый, с заплывшими жиром глазками, сидел в кресле у камина. Напротив него – женщина. Лиза узнала её сразу. Софья Радзивилл, сестра самого князя. Вдова, умная, образованная, одна из немногих, кто сохранил влияние после того, как городское право отняло у женщин их земли.
– Ставь сюда, – бросил советник, не глядя на Лизу.
Она поставила поднос, сделала шаг назад, замерла у двери. И ждала.
Софья смотрела на неё. Взгляд её был цепким, изучающим, и Лиза почувствовала, как по спине пробежал холодок. Эта женщина видела больше, чем показывала.
– Оставь нас, – сказала Софья советнику, не оборачиваясь.
– Но, княгиня…
– Я сказала – оставь.
Советник поднялся, недовольно хмурясь, но перечить не посмел. Вышел, плотно затворив за собой дверь.
Софья подошла к Лизе вплотную, взяла её за подбородок, заставила поднять голову.
– Ты не служанка, – сказала она тихо. – У служанок другие руки. Другие глаза. Ты – жена царевича.
Лиза побледнела, но глаз не отвела.
– Откуда вы знаете?
– Я много чего знаю, – усмехнулась Софья, отпуская её. – Знаю, что мой брат, старый дурак, собирается выдать за него Марину. Знаю, что вы, женщины царевича, уже плетёте сеть по всему замку. Знаю, что княгиня Ганна была здесь. И не одна она.
Лиза молчала, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.
– Не бойся, – Софья отошла к окну, глядя на заснеженный двор. – Я не предательница. Напротив, я хочу того же, что и вы. Мой брат думает, что я буду молча сидеть и смотреть, как городские судьи отнимают мои земли, моё право, моё имя. Он ошибается.
Она обернулась, и в глазах её горел тот же огонь, что Лиза видела у Ганны.
– Я хочу встретиться с Дмитрием. Передай ему: я приду, когда он назначит. И приду не с пустыми руками. Мой брат – ключ к этой стране. А через меня ты получишь его.
Лиза кивнула, чувствуя, как внутри поднимается странное, почти забытое чувство – надежда.
– Я передам, – сказала она. – Когда?
– Сегодня ночью, – ответила Софья. – В подземелье. Там, где он встречался с Ганной. Я знаю этот ход.
Она подошла к двери, уже взялась за ручку, но задержалась.
– Скажи ему… скажи, что я не девка, которую можно купить красивыми словами. У меня есть земли, есть люди, есть влияние на брата. Я хочу получить за это. Не пустые обещания – власть. Настоящую. И я готова заплатить любую цену.
Она вышла, оставив Лизу в пустой комнате, среди догорающих свечей и запаха ладана.
Ночь опустилась на замок глухая, безлунная. Дмитрий ждал в подземелье, прислонившись к стене, в которой всё ещё держался запах Ганны – кожа, железо, кровь. Рядом, в тени, стояла Лиза.
Шаги послышались издалека. Лёгкие, уверенные, без страха. Софья Радзивилл выступила из темноты, и даже в тусклом свете догорающих факелов было видно, что она не воительница. Тонкое, бледное лицо, длинные пальцы, унизанные кольцами, дорогой плащ из тёмного бархата. Но в глазах – та же сталь, что и у Ганны.
– Царевич, – произнесла она, останавливаясь в двух шагах. – Я рада наконец видеть вас не через стражу и не через слухи.
– Княгиня, – Дмитрий шагнул навстречу. – Лиза передала, что вы хотите говорить.
– Хочу, – она скинула капюшон, открывая лицо. – Мой брат считает, что я буду послушно сидеть в своём поместье и ждать, пока он решит мою судьбу. Но я не из тех, кто ждёт.
– Что вы предлагаете?