Alexander Grigoryev – Война Солдатова, книга 5 (страница 4)

– Князь! – заорал кто-то слева. – Берсерки!

Дмитрий обернулся. Десяток медвежьих шкур уже взбирался на стену в полусотне шагов от них. Защитники дрогнули, попятились. Ещё мгновение – и северяне прорвут оборону, ворвутся в город.

– За мной! – крикнул Иван, бросаясь к месту прорыва.

Дмитрий рванул следом, опережая брата. Он видел только одно: огромного вожака, возглавлявшего атаку. Тот уже вскочил на стену, размахивая топором размером с доброе бревно. Двое стрельцов попытались задержать его – вожак снёс их одним ударом, даже не замедлившись.

Иван оказался рядом с берсерком раньше, чем Дмитрий успел его остановить. Царевич рубанул саблей – лезвие лишь чиркнуло по медвежьей шкуре, не причинив вреда. Вожак взревел и занёс топор над головой Ивана.

Дмитрий не думал. Тело сработало быстрее мысли. Он прыгнул, заслоняя брата, и в тот же миг сама собой взметнулась сабля – простой, но верный клинок, выкованный деревенским кузнецом. Лезвие вошло берсерку точно в горло, чуть выше ключиц, туда, где медвежья шкура расходилась, открывая полоску незащищённой кожи.

Вожак захрипел, выронил топор и рухнул на камни, заливая всё вокруг чёрной, густой кровью. Тело его ещё билось в конвульсиях, когда Дмитрий уже развернулся к следующему врагу.

– За царевича! – заорал кто-то из стрельцов, и защитники, воодушевлённые гибелью вожака, ринулись в контратаку.

Бой кипел ещё час, но прорыв был ликвидирован. Берсерки, оставшись без предводителя, дрались зло, но бестолково, и к полудню их перебили всех до одного.

Дмитрий стоял, опершись на саблю, и переводил дух, когда вдруг почувствовал жгучую боль в боку. Опустил глаза – кольчуга была разодрана, и из-под неё сочилась кровь. Один из берсерков всё же достал его когтями в той самой схватке, когда он заслонял Ивана.

– Дмитрий! – Иван подхватил его под руку, не давая упасть. – Жив?

– Жив, – выдохнул тот сквозь зубы. – Ты как?

– Цел. Ты спас меня, брат.

Подоспевшие гайдуки подхватили Дмитрия, понесли вниз, в лазарет. Иван шёл рядом, сжимая его руку. В глазах царевича стояли слёзы – не стыдясь, открыто.

Вечером по всему Смоленску только и говорили что о подвиге младшего царевича. Дмитрий, замотанный бинтами, лежал в лазарете, принимая поздравления от воевод, бояр, простых ратников. Иван сидел рядом, не отходя ни на шаг.

– Теперь ты герой, – сказал он тихо. – Теперь о тебе заговорят. И женщины, которых ты ищешь, будут знать: за этим царевичем не пропадёшь.

Дмитрий усмехнулся сквозь боль:

– Значит, не зря кровь пролил.

– Не зря, – ответил Иван. – Теперь плетём паутину дальше.

8. После боя

Лазарет размещался в подклете старой церкви на Соборной горе. Здесь пахло кровью, гноем, травяными настоями и той особой, тяжёлой вонью, которая всегда сопровождает массовые ранения. Стоны раненых, всхлипы умирающих, бормотание лекарей – всё сливалось в один непрерывный, давящий на уши гул.

Дмитрий лежал на жёсткой лавке, застеленной соломой, укрытый драным тулупом. Рана в боку, перевязанная чистыми тряпицами, ныла тупой, пульсирующей болью. Лекарь, старый кривой мужик с трясущимися руками, сказал, что повезло – берсерк полоснул когтями по касательной, задел только мясо, внутренности целы. Заживёт недели за две, если лихорадка не свалит.

Лихорадка пока не брала. Дмитрий лежал с открытыми глазами, глядя в тёмный сводчатый потолок, и думал о том, что успел сделать за эти месяцы. Агата, хутор, первые ниточки. Игуменья, купчиха. Княгиня Ольга, ставшая его женой. Паутина плелась, но слишком медленно, слишком робко.

Дверь лазарета отворилась, впуская струю свежего воздуха. Вошёл Иван – без свиты, без охраны, один. Лицо его было бледным, под глазами залегли тени, но взгляд оставался твёрдым.

– Жив, брат? – спросил он, подходя и садясь на край лавки.

– Жив, – усмехнулся Дмитрий. – Лекарь говорит, заживёт. Если не сдохну от его лечения.

Иван улыбнулся, но улыбка быстро погасла. Он взял руку Дмитрия, сжал:

– Ты спас меня сегодня. Если бы не ты…

– Если бы не я, ты бы тоже отбился, – перебил Дмитрий. – Ты сильный.

– Не в этом дело, – покачал головой Иван. – Дело в том, что ты – мой брат. Настоящий. Не по молоку только, а по крови, по делу. Я это запомню.

Они помолчали. Вокруг стонали раненые, где-то в углу лекарь прижигал кому-то рану калёным железом, и воздух наполнился запахом палёного мяса.

– Мы не удержим Смоленск, если не получим помощи изнутри, – вдруг сказал Иван, понизив голос. – Северяне сильны, у них дисциплина, у них берсерки, у них… нечисть эта. А мы – только стены и вера.

– Я знаю, – кивнул Дмитрий. – Потому и плету сеть.

– Как успехи?

– Есть одна вдова, Агата. Её хутор теперь наш тайный стан. Есть игуменья, мать Евпраксия. Монастырь станет убежищем и узлом связи. Есть купчиха, Феодосия. Её обозы пойдут под нашей охраной, через них будем передавать вести.

Иван слушал внимательно, не перебивая.

– И есть княгиня Смоленская, – добавил Дмитрий чуть тише. – Ольга. Мы обвенчались тайно. Её земли, её замок, её люди – теперь наши.

Иван присвистнул:

– Быстро ты. Я думал, на это месяцы уйдут.

– Три дня и три ночи, – усмехнулся Дмитрий. – Она женщина умная, сразу поняла, где выгода. А потом… потом там и до страсти дошло.

– Значит, ты теперь муж княгини, – задумчиво произнёс Иван. – Это хорошо. Это очень хорошо. Её замок стоит на ключевых высотах, её люди знают каждый овраг в округе. Через неё мы сможем влиять на всю Смоленщину.

– Сможем, – согласился Дмитрий. – Но нужно больше. Нужны союзники среди местной знати. Женщины – вдовы, матери, сёстры тех, кто погиб или продался мышам. Они держат в руках ключи от многих замков.

Иван поднялся, прошёлся по тесному пространству лазарета, лавируя между лавками с ранеными.

– Ты прав, – сказал он, остановившись. – Местные княгини и вдовы – вот наша опора. Мужья их погибли на войне или служат мышам за страх и золото, а жёны остались одни, с детьми, с хозяйством, со страхом. Они ищут защиты. И ты можешь дать им эту защиту.

– Через постель? – прямо спросил Дмитрий.

– Через постель, через слово, через дело, – ответил Иван. – Ты умеешь с женщинами. Ольга выучила тебя не только саблю держать. Ты знаешь, как дать им то, чего им не хватает: уверенность, тепло, обещание, что завтра будет лучше. Это не стыдно, брат. Это война. И на этой войне твоё тело – такое же оружие, как сабля или кинжал.

Дмитрий молчал, переваривая. Воспоминания об Ольге, о её уроках, о её играх нахлынули внезапно, смешиваясь с болью в боку.

– Я понял, – сказал он наконец. – Буду работать дальше.

Иван снова сел рядом, положил руку ему на плечо:

– Поправляйся. А как встанешь – поезжай к княгине, укрепляй союз. И ищи других. Вокруг Смоленска много знатных родов. Мыши их давят, болотные продались, северяне жгут. Они наши естественные союзники. Приведи их под нашу руку.

– Приведу, – пообещал Дмитрий.

В дверях Иван обернулся:

– И береги себя, брат. Ты мне нужен живым. Не только для дела – для души.

Дверь затворилась. Дмитрий остался один, глядя в тёмный потолок и слушая стоны раненых. Паутина плелась. И он был в её центре – паук, которому предстояло опутать нитями любви и верности весь этот край.

9. Июль 7094. Монастырь под Оршей

Монастырь стоял на высоком берегу Днепра, окружённый дубовыми стенами, почерневшими от времени. Когда-то они были надёжной защитой от литовских набегов, теперь же лишь напоминали о былом величии. Дмитрий подъехал к воротам, когда солнце уже клонилось к закату, бросая багровые отсветы на золочёные купола соборной церкви.

Агата договорилась о встрече через своих людей. Она же дала и пропуск – небольшой вощёный образок, который Дмитрий сжимал в руке, когда привратница впускала его внутрь.

В монастыре пахло ладаном, сушёными травами и той особенной, намоленной тишиной, которая бывает только в святых обителях. Дмитрий шёл за послушницей мимо келий, мимо трапезной, мимо высокой колокольни, и с каждым шагом чувствовал, как городская суета, война, кровь – всё это остаётся за стенами.

Мать Евпраксия ждала его в игуменской келье – небольшой, но светлой комнате с высокими сводами. У окна, залитая вечерним солнцем, сидела женщина лет пятидесяти, с властным, умным лицом и цепкими, живыми глазами. На ней было простое чёрное облачение, но держалась она с таким достоинством, что Дмитрий невольно поклонился ниже, чем обычно кланялся знатным боярыням.

– Садись, царевич, – сказала она, указывая на лавку. Голос у неё оказался низким, грудным, привыкшим повелевать. – Агата много о тебе рассказывала. Герой, спаситель, защитник. Посмотрим, так ли это.

Дмитрий сел, положив руки на колени. Он чувствовал себя неуютно под её пронзительным взглядом, но вида не подавал.

– Матушка, – начал он, – я пришёл просить помощи.

– Знаю, – перебила она. – Агата говорила. Ты ищешь союзников среди наших женщин. Это правильно. Здесь, в приграничье, без женской поддержки не выжить. Мужчины воюют, гибнут, продаются. А мы остаёмся. И держим землю.

Она помолчала, глядя на него, потом заговорила снова:

– Что ты знаешь о наших краях, царевич?