Alexander Grigoryev – Война Солдатова, книга 5 (страница 3)

Первого мародёра, того, что тянул руки к женщине, он снял одним ударом – сабля вошла в шею, и голова, отделившись от тела, покатилась по земле, заливая траву чёрной в пыли кровью. Тело рухнуло, даже не вскрикнув.

Второй попытался защититься топором, но Дмитрий был быстрее, злее. Короткий выпад – лезвие вошло под рёбра, и мародёр осел на землю, хрипя и зажимая рану.

Третий побежал. Левка, уже спешившийся, вскинул пистоль, но Дмитрий крикнул:

– Живым!

Левка догнал мародёра в поле, сбил с ног прикладом и приволок обратно во двор, бросив к ногам Дмитрия.

– Кто послал? – спросил Дмитрий, наступая сапогом на горло поверженного.

– Никто… сами… – захрипел тот. – Дезертиры мы… из полка…

– Врёшь, – спокойно сказал Дмитрий и нажал сильнее. – Кто?

– Мыши! – выкрикнул мародёр, захлёбываясь кровью. – Мыши наняли… шляхту резать… православных…

Дмитрий убрал ногу, коротким движением сабли добил мародёра и обернулся к женщине.

Она стояла, не шевелясь, закрывая собой детей. Платье на ней было разорвано до пояса, на лице – багровый кровоподтёк, губа рассечена. Но глаза – большие, серые, полные ужаса и надежды – смотрели на него неотрывно.

– Не бойся, – сказал он, убирая саблю в ножны. – Я не обижу.

Она рухнула на колени. Рухнула, уткнувшись лицом в его сапоги, и зарыдала – навзрыд, отчаянно, как рыдают люди, когда отпускает страх, когда понимают, что спасены. Дети, мальчик и девочка, жались к ней, тоже плача, тоненько, жалобно.

– Встань, – Дмитрий поднял её, чувствуя, как дрожит её тело. – Надо тушить пожар, пока всё не сгорело.

Вместе с Левкой они оттащили вёдра от колодца, заливали угли, разбирали горящие брёвна, вытаскивали из амбара обезумевшую от страха скотину. К вечеру пожар удалось потушить. Изба уцелела наполовину – одна стена обгорела, крыша провалилась, но часть жилья можно было восстановить. Сарай и конюшня сгорели дотла.

Женщина сидела на завалинке, обхватив детей, и смотрела, как Дмитрий возится с головешками. Когда он закончил и подошёл к ней, она подняла глаза.

– Как зовут? – спросил он, садясь рядом.

– Агата, – ответила она тихо. Голос дрожал, но в нём уже появилась твёрдость. – Муж мой, пан Тышкевич, шляхтич был… мыши его убили месяц назад. За то, что православный. Оставили меня с детьми. А теперь вот и хутор…

Она замолчала, снова заплакала, но тихо, уже не навзрыд. Дмитрий обнял её за плечи, прижал к себе. Она не отстранилась, наоборот – прильнула, ища защиты, тепла, уверенности, что всё это не снится.

– Я помогу, – сказал он. – Восстановим хутор. И охрану оставлю.

Она подняла на него глаза – благодарные, влажные от слёз, и в них уже загоралось что-то ещё. То особенное, что возникает между спасённым и спасителем, когда грань между благодарностью и чем-то большим стирается.

Ночь опустилась на хутор тихая, тёплая. Дмитрий сидел у костра, который развёл во дворе, грел руки. Дети уснули в уцелевшей части избы, утомлённые пережитым ужасом. Агата вышла, подсела рядом.

Молчали долго. Потом она взяла его руку, прижала к своей щеке.

– Спасибо тебе, – прошептала. – Если бы не ты… они бы меня… и детей…

– Не надо, – остановил он. – Я не мог пройти мимо.

Она смотрела на него, и в этом взгляде было всё: и боль потери, и одиночество, и отчаяние, и надежда, и та особенная женская благодарность, которую невозможно выразить словами.

Она поцеловала его первой. Робко, неуверенно, будто боялась, что он оттолкнёт. Он ответил, притянул к себе, и в этом поцелуе смешались и страсть, и нежность, и то древнее, что возникает между мужчиной и женщиной, когда мир вокруг рушится, а они остаются вдвоём.

Они любили друг друга у костра, под звёздами. Агата отдавалась ему с отчаянной, почти звериной страстью, в которой смешались благодарность, желание забыться и надежда на то, что этот сильный человек не оставит её, защитит, будет рядом. Она целовала его шрамы, гладила грудь, шептала что-то на польском, чего он не понимал, но чувствовал каждое слово.

– Не уходи, – прошептала она потом, уткнувшись носом ему в плечо. – Останься.

– Не могу, – ответил он честно. – Война. Но я вернусь. Обещаю.

– Буду ждать, – сказала она. – Всегда буду ждать.

Утром, уезжая, он оглянулся. Агата стояла на крыльце обгоревшей избы, прижимая к себе детей, и смотрела ему вслед. Ветер трепал её светлые волосы, в глазах блестели слёзы, но она улыбалась.

Дмитрий знал: эта женщина станет его верной союзницей. Не просто постель, не просто благодарность – настоящее доверие, которое выковалось в огне. Таких союзников не предают, и они не предают.

– Твоя первая, царевич, – усмехнулся Левка, когда они отъехали. – Хорошая баба. Верная будет.

– Будет, – кивнул Дмитрий, пришпоривая коня. – И не последняя.

6. Обустройство базы

Утро выдалось ясное, солнечное. Дым над хутором почти рассеялся, только головешки ещё парили, напоминая о вчерашнем пожаре. Дмитрий сидел на крыльце, глядя, как Агата хлопочет у колодца – достаёт воду, умывает детей, поправляет на них одежонку. Движения её были уже не судорожными, как вчера, а спокойными, хозяйскими.

– Левка, – окликнул он гайдука, который возился с лошадьми. – Скачи в ставку. Привези плотников, припасы, пару человек для охраны. И оружие.

Левка кивнул, вскочил в седло и скрылся за поворотом.

Дмитрий подошёл к Агате, взял её за руку:

– Теперь здесь будет наш тайный стан. Ты будешь моими глазами и ушами в этих краях. Будешь принимать гонцов, передавать вести, укрывать людей. Сможешь?

Она посмотрела на него долгим взглядом, потом кивнула:

– Всё сделаю, царевич. Только научи.

Из-за подола матери выглянула девочка – лет пяти, светловолосая, с большими серыми глазами. Смотрела на Дмитрия с любопытством, без страха.

– Это Марыся, – улыбнулась Агата. – А это Янка.

Мальчик лет семи, коренастый, с отцовским упрямым подбородком, вышел вперёд, разглядывая саблю на поясе Дмитрия.

– Ты много мышей убил? – спросил он серьёзно.

– Много, – ответил Дмитрий, присаживаясь на корточки. – И ещё убью.

– А меня научишь?

– Подрастёшь – научу. А пока слушай мать и береги сестру.

Янка кивнул, и в его глазах Дмитрий увидел ту самую твёрдость, что бывает у людей, рано познавших горе.

К вечеру вернулся Левка с подмогой: двое гайдуков, плотник с инструментом, телега, гружённая припасами. Закипела работа – чинили крышу, ставили новый забор, носили дрова. Агата суетилась, кормила работников, и в глазах её появился тот блеск, который бывает у людей, когда к ним возвращается надежда.

Ночью, когда всё затихло, они снова были вместе. Агата прижималась к Дмитрию, гладила его грудь, шептала:

– Спасибо тебе за всё. За детей, за дом, за жизнь.

– Я же обещал, – ответил он, целуя её в лоб.

– Обещай ещё, – попросила она. – Что вернёшься.

– Вернусь. Обязательно.

Утром он уезжал. Агата стояла на крыльце, держа за руки детей. Янка махал рукой, Марыся пряталась за материнскую юбку. Дмитрий оглянулся в последний раз и пришпорил коня.

Хутор остался позади, но в душе поселилось тёплое чувство – он сделал то, что должен. И где-то там, в прифронтовой полосе, у него появился ещё один дом, ещё одна семья, ещё одна ниточка, связывающая его с этой землёй.

7. Июнь 7094. Первый штурм Смоленска

Штурм начался на рассвете, когда туман ещё стелился над Днепром, скрывая подходы к стенам. Первыми ударили северные пушки – ядра застучали по крепостным башням, выбивая крошку из вековых камней. Затем, перекрывая грохот канонады, раздался протяжный рёв рогов, и многотысячная армия хлынула на приступ.

Дмитрий стоял на стене рядом с Иваном, сжимая в руке саблю – простую, из хорошей стали, но без всяких заговорённых хитростей. Брат не отпускал его от себя, зная, что в этом аду только на Дмитрия можно положиться безоговорочно.

– Держаться! – кричал Иван, обходя защитников. – Смоленск не сдаётся! За нами – вся Поскония!

Волна за волной северяне лезли на стены. Их рейтары спешились и шли в пешем строю, прикрываясь щитами, методично, страшно в своей дисциплинированной жестокости. Лестницы с грохотом ударялись о стены, и тут же на них взлетали воины в рогатых шлемах.

Но хуже всего были берсерки. Огромные, закутанные в медвежьи шкуры, они не чувствовали боли, не боялись смерти. Стрелы вязли в их телах, не причиняя вреда, сабли скользили по шкурам, оставляя лишь царапины. Там, где они прорывались на стену, начиналась кровавая баня.