Alexander Grigoryev – Старший брат Солдатова, спин-офф цикла Путь Солдатова (страница 3)
– Найдёшь своего мужика, – сказала она ровно. – Обязательно найдёшь.
Марфа вздохнула, махнула рукой и пошла дальше. Анисья смотрела ей вслед, потом перевела взгляд на живот. Ребёнок внутри шевельнулся, и она прижала ладонь к тому месту, чувствуя толчок. Живой. Крепкий. Её.
За окном кружил первый снег. Анисья сидела у окна, гладила живот и ждала. Ждала первого крика, который сделает её полноценной женщиной. Ждала, когда её жизнь переменится окончательно и бесповоротно. Она не боялась. Она была готова.
Глава 5. Рождение Ярого
Роды начались в ночь на Покров. Анисья проснулась от того, что низ живота скрутило тяжёлой, глубокой болью – такой, что перехватило дыхание и на лбу выступила испарина. Она полежала, прислушиваясь, чувствуя, как напряжение накатывает волнами, то отпуская, то сжимая с новой силой. Потом встала, натянула рубаху, босая прошлёпала по холодному полу и разбудила мать. Та, не говоря ни слова, зажгла лучину, накинула платок и побежала к Марфе-повитухе. Анисья осталась одна.
Схватки накатывали всё чаще, и между ними она успевала только перевести дух, прижавшись спиной к тёплому боку печи. В избе пахло кислым хлебом, овчиной и дымом. Где-то за стеной хрюкнула свинья, и снова стало тихо. Анисья смотрела на огонь в печи, на красные угли, и думала: скоро. Скоро всё кончится. Она не боялась. Тело её знало, что делать, – оно было создано для этого, как тело коровы знает, когда телиться, как тело суки знает, когда щениться. Всё правильно. Всё как надо.
К утру в избе было жарко натоплено, на печи кипела вода в чугунке, Марфа расставила чистые тряпки, глиняные горшки, травяные настои, от которых пахло горько и терпко. Анисью уложили на лавку, застеленную холстиной, подложили под спину старый тулуп, чтобы не так жёстко было. Марфа велела снять рубаху, и Анисья осталась нагая, чувствуя, как холодный воздух касается разгорячённой кожи. Она лежала, сжимая зубы, когда Марфа слушала живот, щупала, приговаривала:
– Справная матка, всё как надо. Крупный, должно, будет. Тужься, девка, не жалей себя. Не впервой мне, не впервой тебе.
Схватки становились чаще, боль глубже, и Анисья уже не сдерживала крика. Она выла, закусив тряпку, которую сунули в рот, цеплялась пальцами за края лавки. Мать держала её за руку, вытирала пот со лба, шептала молитвы. Повитуха велела встать на корточки, потом снова лечь. Время потеряло счёт. Анисья чувствовала, как тело разрывается изнутри, как мышцы работают сами, без её воли, и это было правильно – тело знало, что делать. Пот лил градом, смешиваясь со слезами, которые она не замечала. Груди тряслись, живот ходил ходуном.
– Вижу головку! – крикнула Марфа, наклоняясь ниже. – Давай, ещё, ещё! Не останавливайся!
Анисья собрала остатки сил, зажмурилась, вцепилась в материнскую руку и тужилась, пока не показалось, что сейчас лопнет кожа. И вдруг – облегчение. Что-то мокрое, скользкое выскользнуло из неё, и Марфа ловко подхватила ребёнка, перерезала пуповину ножом, нагретым на огне, шлёпнула по ягодицам. Тишина длилась мгновение – потом раздался крик, громкий, здоровый, заполнивший всю избу, перекрывший треск лучины и шёпот молитв.
– Живой! – выдохнула Марфа, и в голосе её прозвучало облегчение. – Крупный парень. Вся в тебя, Анисья. Справный.
Анисья протянула дрожащие руки, и ей положили на грудь тёплый, тяжёлый свёрток. Она развернула тряпку, увидела сморщенное красное личико, сжатые кулачки, крепкое тельце. Мальчик. Её сын. Она прижала его к груди, чувствуя, как он ищет сосок, как начинает сосать, жадно и сильно, и внутри разлилось такое тепло, какого она не знала никогда. Слёзы текли по щекам, но она их не вытирала.
Марфа закончила с последом, убрала окровавленные тряпки, подсела рядом. Оглядела ребёнка, пощупала ручки, ножки, заглянула в рот, провела пальцем по нёбу.
– Добрый, – сказала она. – Здоровый. Кости крепкие, лёгкие чистые. Смотри, как сосёт – не оторвёшь. Из такого мужик вырастет.
Мать села рядом, обняла Анисью за плечи, заплакала – от облегчения, от радости. Анисья сама не плакала. Только лежала, прижимая к себе сына, и чувствовала, как в груди крепнет что-то новое, тяжёлое и тёплое – её место в общине, её будущее, её жизнь. За окном светало. Бабки, пришедшие посмотреть на новорождённого, толпились в сенях, заглядывали в щели, кивали одобрительно.
– Справная баба, – говорили они. – Не порченая. Здорового родила. Теперь у неё всё будет.
Анисья смотрела на сына, на его цепкие пальцы, на тёмные волосы, прилипшие к голове, и знала: он будет жить. Он вырастет крепким, сильным, его отдадут в чужой род, и он будет там своим. А она, Анисья, станет бабкой, потом прабабкой, и её род продолжится в детях, внуках, правнуках. Всё правильно. Всё как надо.
Ярый – так назовут его в честь деда – сделал первый вдох. Анисья улыбнулась, прижимая его к груди. За окном вставало солнце. Новый день начинался.
Глава 6. Первый год
Первый год жизни Ярого тянулся медленно, как зимняя ночь, когда ждёшь рассвета, а он всё не приходит. Анисья почти не спала. Она кормила сына грудью, укачивала, прислушивалась к его дыханию – ровному, глубокому, без хрипов и свистов, которые у других младенцев предвещали скорую смерть. В избе было тепло, пахло кислым молоком и мокрыми пелёнками. Она меняла их по нескольку раз на день, стирала в проруби, где вода обжигала руки ледяным холодом, сушила на печи, переворачивая каждый час. Руки её, молодые ещё, быстро огрубели от холода и щёлока, но она не жаловалась. Это была её работа, её забота, её жизнь.
Ярый сосал жадно, сильно, захватывая сосок широко открытым ртом и работая челюстями так усердно, что Анисья иногда морщилась от боли. Молока было много – груди налились, набухли, стали тяжёлыми, с тёмными, почти чёрными сосками, иногда подтекали сами собой, оставляя на рубахе мокрые пятна, которые потом высыхали белыми кругами. Анисья кормила его, сидя у окна, прижимая к груди, и смотрела на улицу, где бабы уже выходили на работу – кто в поле, кто к скотине, кто на огород. Она не работала. Первый год после родов освобождали, чтобы дитя не оставить без матери. Так было заведено испокон веку.
Каждый месяц она взвешивала сына на безмене, прикидывала, сколько прибавил. Ярый рос быстро, наливался, округлялся. К трём месяцам он уже держал голову, глядя на мир мутными ещё, но уже осмысленными глазами. К пяти – переворачивался на живот, ловко, по-звериному ловко, будто всю жизнь только этим и занимался. К восьми – сидел, подпёртый подушками, и требовал к себе внимания громким, настойчивым криком, который разносился по всей избе, заставляя мать бросать всё и бежать к нему. К концу первого года он уже ползал по избе, хватал всё, до чего дотягивались ручонки, и тащил в рот, а когда Анисья отнимала, кричал так, что стёкла звенели.
Анисья следила за ним и чувствовала, как в груди разливается спокойствие, тяжёлое, как вода в половодье. Ярый был здоров. Не чах, не кашлял, не бледнел, не покрывался сыпью, как другие дети, которых она видела у соседок. Кожа у него была розовая, глаза ясные, волосёнки тёмные, крепкие, росли густо, не вылезали клочьями. Он был точь-в-точь как тот купец – дородный, справный. И это было хорошо. Это означало, что её не назовут порченой. Что её род не оборвётся. Что она сделала всё правильно.
Иногда к ней заходили бабки – Марфа, ещё две старухи, чьих имён она не знала, – смотрели на ребёнка, щупали ручки, ножки, заглядывали в рот, проверяли, нет ли признаков золотухи или другой хвори. Ярый терпеливо позволял себя ощупывать, только хмурился, когда холодные пальцы лезли ему под рубаху. Бабки кивали одобрительно, переглядывались, шептались.
– Крепкий, – говорила Марфа. – Справная баба Анисья. Не то что иные.
Анисья слушала и молчала. Внутри росло что-то, чему она не знала названия. Не гордость – гордость была для господ, не для крестьянок. Что-то другое, тяжёлое, уютное, как тулуп в зимнюю стужу. Она сделала своё дело. Теперь она могла ждать.
Когда Ярый пережил первый год, Анисья выдохнула. Негромко, чтобы никто не услышал. Просто выпустила воздух из груди, и вместе с ним вышло напряжение, которое держало её всё это время. Она сидела на лавке, глядя, как сын ползает по полу, хватает брошенную деревянную ложку, тянет в рот, и чувствовала, как плечи опускаются, как расслабляются мышцы спины, как уходит та глухая, постоянная тревога, которая не отпускала её ни днём, ни ночью. Он жив. Он здоров. Он будет жить.
В тот же день к ней пришла Агафья. Жена старосты, баба властная, с тяжёлым взглядом и цепкими руками. Посмотрела на Ярого, пощупала, заставила встать, проверила ножки. Ярый стоял, держась за лавку, и смотрел на неё без страха. Агафья кивнула.
– Добрый парень, – сказала она. – Справная ты баба, Анисья. Теперь можно и мужа тебе привести.
Анисья кивнула. Она знала. Теперь она могла ждать. Ждать мужчину, который войдёт в её дом, будет спать с ней, работать на её земле, растить её детей. Ждать, потому что у неё был сын, и никто не мог сказать, что она пустоцвет. Она сделала своё дело. Всё остальное – после.
По вечерам, когда Ярый засыпал, свернувшись калачиком на её руках, Анисья сидела у печи, гладила свой уже плоский живот и думала о том, что будет дальше. Приведут мужика – какого? Молодого или старого? Своего или из дальней деревни? Степана, говорят, присмотрели – соседского мужика, неженатого, крепкого. Он будет работать, она будет рожать. Так заведено. Так было всегда.