Alexander Grigoryev – Старший брат Солдатова, спин-офф цикла Путь Солдатова (страница 4)
Она вспоминала ту ночь в сарае, тяжесть купца, его несколько сильных толчков, серебряные монеты, которые до сих пор лежали в сундуке, завернутые в тряпицу. Она не потратила их. Не могла. Они были памятью о том, что она сделала, чтобы выжить, чтобы стать справной бабой, чтобы родить сына, который сейчас спал на её руках, тёплый, живой, настоящий. Тогда она не знала, что станет с ней. Теперь знала. Она стала справной бабой. И её сын будет жить.
За окном кружил снег. Ярый посапывал, причмокивал во сне, искал грудь. Анисья смотрела на него и чувствовала, как в груди крепнет то, что она не могла назвать. Не любовь – любовь была к детям, к будущим внукам, к роду. Это было что-то другое. Уверенность. Она сделала всё правильно. И теперь могла ждать. Ждать мужа, ждать новых детей, ждать, когда Ярый вырастет и тоже уйдёт в чужой род. Так заведено. Так будет всегда.
Глава 7. Привод мужа (Степан)
Ярому шёл второй год, когда в избу привели Степана. Анисья знала об этом заранее – Агафья приходила ещё в конце зимы, сидела на лавке, пила чай с мятой и говорила, что есть мужик из соседней деревни, крепкий, неженатый, работящий. Не молодой уже, но и не старый – лет двадцати, с руками в мозолях, с плечами, которые не разгибаются после долгих лет работы. Жена у него была, да умерла родами, ребёнка не выходила. Теперь он жил один, хозяйство приходило в упадок, и община решила: пора ему найти новый род. Анисья только кивнула. Она ждала.
Степана привели вечером, когда уже стемнело и лучину зажгли. Он вошёл в избу, скинул тулуп, остался в одной рубахе. Лицо у него было суровое, обветренное, с глубокими морщинами вокруг рта и глаз. Руки в мозолях, пальцы толстые, узловатые, как корни старого дерева. Плечи широкие, но уже чуть ссутуленные – видно, немало лет в поле прошло. Он стоял у порога, не зная, куда сесть, оглядывал избу, детей, полати, где спал Ярый. Анисья смотрела на него спокойно. В глазах Степана она прочитала то же, что и у купца тогда, на постоялом дворе: оценивание, спокойную уверенность мужчины, который знает, зачем пришёл. Анисья не опустила взгляд. Она тоже знала, зачем он здесь.
Мать накрыла на стол – щи с капустой, кашу гречневую, хлеб ржаной, брагу из подпола. Ели молча. Ярый сидел на руках у Анисьи, смотрел на чужого мужика настороженно, хмурил брови, но не плакал. Степан изредка поглядывал на него, потом отводил взгляд. После ужина мать ушла к соседке, забрав Ярого с собой. В избе остались только Анисья и Степан. Лучина догорала, и в комнате становилось всё темнее, только красноватый свет от лампадки дрожал на образах.
Степан подошёл к ней, положил руку на плечо. Ладонь была тяжёлая, тёплая, пахла конским потом и табаком. Анисья не отстранилась. Он стянул с неё рубаху, огладил груди, живот, бёдра. Пальцы его были грубыми, но осторожными, он не спешил, будто приноравливаясь к чужому телу. Анисья стояла, чувствуя его взгляд, его руки, и внутри было пусто и спокойно. Не страшно, не стыдно – привычно. Она уже знала, что это значит и как это делается. Степан разделся сам, не торопясь, скинул рубаху, портки, остался голый. Тело его было крепкое, но уже тронутое годами – кожа на животе обвисла, грудь впалая, но руки и плечи всё ещё хранили былую силу. Он лёг на лавку, потянул её на себя.
Он вошёл сразу, без долгих предисловий. Двигался тяжело, сильно, но не больно – Анисья уже была рожаная, тело её знало, что делать. Она лежала, глядя в потолок, на чёрные балки, на трещины, знакомые с детства, и думала о том, что теперь этот мужик будет жить в её доме, спать на её лавке, работать на её земле. Она родит от него детей, и они будут носить имя её рода. Так заведено. Так было всегда. Степан дышал тяжело, иногда покряхтывал, двигался ровно, не спеша, будто делал привычную, давно знакомую работу. Анисья чувствовала его тяжесть, его пот, который капал ей на грудь, и думала о том, что это тоже часть жизни, такая же, как пахота или сенокос.
Степан кончил, отвалился, задышал часто. Анисья встала, накинула рубаху, подошла к печи, где стояла вода. Выпила ковш, вытерла губы. Степан лежал, глядя на неё, и в глазах его была нежность, которой она не ждала.
– Ничего баба, – сказал он. – Справная.– И ты справный, – ответила она, возвращаясь к лавке. – Работать будешь. Детей родим.
Он кивнул. Так и остался.
С тех пор Степан жил в её избе. Спал с ней по ночам, работал в поле, колол дрова, чинил крышу. Ярый привыкал к нему медленно, сначала плакал, когда чужой мужик брал его на руки, потом перестал, потом сам потянулся. Анисья рожала – сначала девочек, потом ещё мальчиков. Дети росли, и все они были её рода, её крови. Степан был только мужем, пришлым, который когда-нибудь состарится и умрёт, а её род останется. Иногда, по ночам, когда Степан уже спал, Анисья лежала, глядя в темноту, и думала о том, как всё было. О той ночи на постоялом дворе, о серебряных монетах, которые всё ещё лежали в сундуке, о Яром, который рос и креп с каждым днём. Она сделала всё правильно. Сначала добыла семя от крепкого мужика, родила здорового сына. Потом приняла в дом мужа, который помогал ей растить детей и держать хозяйство. Так заведено. Так будет всегда.
Глава 7. Привод мужа (Степан)
Ярому шёл второй год, когда в избу привели Степана. Анисья знала об этом заранее – Агафья приходила ещё в конце зимы, сидела на лавке, пила чай с мятой и говорила, что есть парень из соседней деревни, молодой, крепкий, неженатый. Восемнадцать лет ему, только из своего рода вышел, ищет, куда приткнуться. Работящий, не пьёт, с лица пригож. Анисья слушала, кивала. Восемнадцать – это хорошо. Молодой, значит, сильный. Детей много нарожает, работать будет в охотку, пока силы есть.
Степана привели вечером, когда уже стемнело и лучину зажгли. Он вошёл в избу, скинул тулуп, остался в одной рубахе. Молодой, высокий, плечистый, с ещё по-мальчишески тонкой шеей и руками, которые только начинали наливаться настоящей мужицкой силой. Лицо свежее, без морщин, только под глазами легкая синева – видно, не спал ночь перед тем, как его привели в чужой дом. Он стоял у порога, не зная, куда сесть, оглядывал избу, детей, полати, где спал Ярый. Анисья смотрела на него спокойно, оценивающе. Молодой, здоровый, справный. Такой и в поле поработает, и в постели не подведёт.
В глазах Степана она прочитала то, что видела уже у купца тогда, на постоялом дворе: оценивание, спокойную уверенность мужчины, который знает, зачем пришёл. Но было и другое – растерянность. Он впервые в чужом роду, впервые в чужой избе, впервые ляжет с чужой бабой. Анисья знала это чувство. Она сама его помнила. Но жалости не было. Так заведено. Так было всегда.
Мать накрыла на стол – щи с капустой, кашу гречневую, хлеб ржаной, брагу из подпола. Ели молча. Ярый сидел на руках у Анисьи, смотрел на чужого парня настороженно, хмурил брови, но не плакал. Степан изредка поглядывал на него, потом отводил взгляд. После ужина мать ушла к соседке, забрав Ярого с собой. В избе остались только Анисья и Степан. Лучина догорала, и в комнате становилось всё темнее, только красноватый свет от лампадки дрожал на образах.
Степан сидел на лавке, мял в руках шапку, не знал, с чего начать. Анисья ждала. Наконец он поднял на неё глаза – светло-карие, почти жёлтые, с ещё по-щенячьи наивным выражением.
– Я это… – начал он и запнулся.– Знаю, – сказала Анисья. – Дело житейское.
Она встала, подошла к нему, сама положила руку на плечо. Он вздрогнул, но не отстранился. Она стянула с него рубаху, огладила грудь, плечи. Кожа была гладкая, молодая, без морщин, без складок. Под ладонями чувствовались ещё не до конца оформившиеся мышцы – не та тяжёлая, налитая сила, что бывает у мужиков в годах, а лёгкая, пружинистая, звериная. Степан стоял, не шевелясь, дышал часто, и Анисья чувствовала, как под её пальцами бьётся его сердце.
Она разделась сама, не торопясь. Степан смотрел на неё, и в глазах его уже не было растерянности – только жадное, молодое желание. Она легла на лавку, раздвинула ноги, позвала его. Он лёг сверху, тяжело, неумело, сразу начал тыкаться, ища вход. Анисья помогла, направила. Он вошёл, застонал, задвигался быстро, часто, не ритмично, не так, как делают опытные мужики, а по-молодому – жадно, неуклюже, не умея сдерживаться.
Анисья лежала, чувствуя его тяжесть, его жар, его нетерпение. Он кончил быстро, выдохнул, замер, потом поднял на неё испуганные глаза.
– Я… я не хотел так быстро…– Ничего, – сказала она. – Молодой ещё. Научишься.
Он лёг рядом, тяжело дыша, и она чувствовала, как он весь напряжён, как стыдится своей торопливости. Она погладила его по груди, по животу, ниже. Он снова затвердел под её рукой, и она потянула его на себя.
– Ещё, – сказала она. – Теперь медленно.
Он вошёл снова, стараясь двигаться плавно, слушая её тело, её дыхание. Она показывала ему, как надо, руками, бёдрами, тихими словами. Второй раз он продержался дольше, двигался ровнее, и когда кончил, не торопясь слезть, прижался к ней, уткнулся лицом в плечо. Анисья гладила его по спине, чувствуя, как постепенно уходит напряжение, как дыхание становится ровным, как тело расслабляется. Молодой, горячий, справный. Из такого выйдет толк.