Alexander Grigoryev – Старший брат Солдатова, спин-офф цикла Путь Солдатова (страница 5)
– Теперь ты мой, – сказала она. – Будешь жить здесь, работать на моей земле, растить моих детей.– Буду, – ответил он тихо.
С тех пор Степан жил в её избе. Спал с ней по ночам, работал в поле, колол дрова, чинил крышу. Ярый привыкал к нему медленно, сначала плакал, когда чужой парень брал его на руки, потом перестал, потом сам потянулся. Анисья рожала – сначала девочек, потом ещё мальчиков. Дети росли, и все они были её рода, её крови. Степан был только мужем, пришлым, который когда-нибудь состарится и умрёт, а её род останется. Но пока он был молод, силён, и она брала от него всё, что могла.
Иногда, по ночам, когда Степан уже спал, утомлённый дневной работой и ночной лаской, Анисья лежала, глядя в темноту, и думала о том, как всё было. О той ночи на постоялом дворе, о серебряных монетах, которые всё ещё лежали в сундуке, о Яром, который рос и креп с каждым днём. О молодом Степане, который пришёл к ней в избу восемнадцатилетним парнем и остался. Она сделала всё правильно. Сначала добыла семя от крепкого мужика, родила здорового сына. Потом приняла в дом молодого мужа, который помогал ей растить детей и держать хозяйство. Так заведено. Так будет всегда.
Глава 8. Исконный порядок
Так и повелось. Анисья приняла в свой дом Степана, и он остался. Работал в поле, чинил крышу, колол дрова. По ночам спал с ней, и она рожала ему детей – девочек, потом ещё мальчиев. Ярый рос вместе с ними, старший, главный, первый сын, которому предстояло уйти в чужой род. Анисья смотрела на него и видела себя молодую. Так заведено.
В Зеленухе, как и по всей земле, женщина была началом и концом всего. Род шёл по матери, земля передавалась по женской линии, дети принадлежали материнскому роду. Мужчины приходили и уходили – кто на год, кто на десять, кто навсегда, как Степан. Но правили здесь женщины. Агафья, жена старосты, держала в руках всю деревню – она решала, кому выходить замуж, кого отдать в другой род, кому идти на заработки. Мужики подчинялись. Так было испокон веку, и никто не помнил иного порядка.
Анисья помнила, как её собственная мать рассказывала: «Наши бабки жили так же, и прабабки, и пращурки. Женщина – корень, мужчина – ветка. Ветка засохнет – другую привьём. Корень засохнет – дерево погибло». Анисья понимала это нутром, как понимала, когда сеять, когда косить, когда выходить на покос. Это было не знание – это была кровь. Кровь, которая текла в ней от матери, от бабки, от всех женщин её рода, которые жили до неё.
Девушки в Зеленухе не боялись рожать. Рожать было их естеством, их главным делом, их вкладом в общину. Но чтобы рожать, нужно было сперва добыть семя от крепкого, здорового мужика. У крепостных был барин – он сам спал с девками, и первенцы от него выходили здоровыми, потому что баре веками отбирали себе самых сильных холопок. А у них, царских, не было барина. Были только проезжие купцы, ямщики, изредка – молодые господа, что останавливались на постоялом дворе. И девки ходили к ним сами.
Это не было унижением. Это было делом. Как пахота, как сенокос, как уход за скотиной. Тело женщины было её орудием, и она умела им пользоваться. Она умела выбрать справного мужика, умела принять его семя, умела выносить и родить здорового ребёнка. Она не боялась ни боли, ни крови, ни смерти. Она боялась одного – родить хилого, чахлого, который умрёт, не прожив и года. Тогда её назовут порченой. Тогда к ней не приведут мужа. Тогда её род может оборваться.
Анисья не боялась. Она выбрала купца – дородного, сильного. Родила Ярого – крепкого, здорового. Теперь она была справной бабой. Теперь она могла принимать в свой дом мужчину, рожать от него детей, растить их и знать, что её род продолжается. Степан был её вторым шагом. Не главным – главное уже было сделано, когда она зажала в кулаке серебряные монеты и вернулась к подругам. Степан был нужен для работы, для хозяйства, для того, чтобы в избе был мужик, который принесёт дрова, починит крышу, вспашет поле. И для того, чтобы рожать ещё. Чем больше детей, тем крепче род. Анисья рожала каждые два года, и дети были здоровые, крепкие, как тот первый, от купца.
Иногда, по вечерам, когда Степан уже спал, утомлённый дневной работой, а дети возились на полатях, Анисья сидела у окна и смотрела на улицу. За окном шумел ветер, где-то лаяли собаки, в избах мерцали огни. Жизнь текла, как вода в реке, медленно, неотвратимо, и она была частью этой жизни, такой же естественной, как смена времён года. Она вспоминала ту ночь на постоялом дворе, тяжесть купца, его несколько сильных толчков, серебряные монеты, которые до сих пор лежали в сундуке, завернутые в тряпицу. Она не потратила их. Не могла. Они были памятью о том, что она сделала, чтобы выжить, чтобы стать справной бабой, чтобы родить сына, который сейчас спал на полатях, подросший, окрепший, уже не младенец, а мальчишка, который скоро сам пойдёт по её стопам.
Ярый рос. И Анисья знала, что когда-нибудь и его отдадут в чужой род. Он ляжет в гроб, бабы будут голосить, а потом он встанет и уйдёт за околицу, в деревню, где его будет ждать чужая женщина. Он будет работать на её земле, растить её детей, а его собственные дети будут носить имя её рода. Так заведено. Так будет всегда.
Анисья перекрестилась, встала, погасила лучину. За окном уже светало. Завтра Ярого увезут в Белый Бор. Завтра она потеряет сына. Она лежала на лавке, слушая, как дышит изба, как скребутся мыши, как посапывают дети. Спать не хотелось, но она закрыла глаза. Завтра будет новый день. А послезавтра – ещё один. И так до тех пор, пока она не умрёт, уступив место дочерям, внучкам, правнучкам. Так заведено. Так будет всегда.
Часть 1. «Корни» (Ярый в Зеленухе)
Глава 9. Детство
Ярому шёл пятнадцатый год. Он вымахал выше отца, плечи раздались, руки налились силой, какой не было у других парней его возраста. В деревне уже поглядывали на него с уважением – и бабы, и мужики. Он работал наравне со взрослыми: пахал, косил, возил сено, чинил крышу, колол дрова. Степан, отчим, хмурился, но молчал – перечить не решался. Ярый был сильнее его, и оба это знали.
По утрам Ярый просыпался от того, что тело было тяжёлым, твёрдым, не слушалось. Член стоял колом, упираясь в грубую холстину портов, и он лежал, глядя в потолок, пока жар не спадал. Это было привычно, как голод или жажда. Он не стеснялся – в бане, на сенокосе, в поле мужики и парни были голыми, и он видел, что у всех так. Но его был больше. Он не придавал этому значения. Тело есть тело. Оно работает, оно требует, оно даёт силу. Всё правильно.
Маленький Митяй всё ещё спал на полатях. Ему шёл седьмой год, но он был тихий, нелюдимый, не играл с другими детьми, сидел в углу или возился с матерью. Анисья не отпускала его от себя, особенно после того, как он тяжело болел. Болел долго, с жаром, с бредом, когда метался на лавке и кричал не своим голосом. Анисья не спала ночами, поила его травяными отварами, прикладывала к горячему лбу мокрые тряпицы. Потом, когда жар спал, он лежал тихо, смирно, с открытыми глазами, и смотрел в угол, где темнота клубилась гуще, чем положено. Анисья крестилась, шептала молитвы, но Митяй не крестился. Только смотрел.
Ярый помнил тот вечер, когда Митяй в четыре года схватил оглоблю и встал против пьяного Степана. Тогда он понял: в этом мальчишке есть что-то, чего нет в других. Сила. Или судьба. Или то, что дала ему Шептунья, когда засунула в печь и перепекла, чтобы выжил. С тех пор Митяй выжил, но стал другим. Не таким, как все. Ярый чувствовал это кожей, когда брат смотрел на него – спокойно, тяжело, не по-детски.
Иногда, по вечерам, когда мать пряла, а Степан уже спал, Ярый садился рядом с Митяем. Молчали. Ярый строгал палочку, Митяй смотрел на огонь в печи. Однажды Ярый спросил:
– Ты чего такой?
– Какой? – спросил Митяй, не оборачиваясь.
– Тихий. Не как все. После той хвори ты… другой стал.
Митяй помолчал, потом ответил, глядя в красные угли:– Я вижу то, чего другие не видят. И слышу. И чую.
– Нечисть?
– И её тоже. – Митяй помолчал, добавил: – Они боятся меня. А я их – нет. Шептунья сказала: ты теперь отмеченный.
Ярый не стал спрашивать, что ещё сказала Шептунья. Он уже знал – от матери, от баб, от слухов, что ходили по деревне. Митяй был перепёкнутый. Его засунули в печь, когда он был совсем маленький, и он вышел другим. Не просто выжил – обрёл то, чего нет у обычных людей. Ярый чувствовал это, когда брат смотрел на него. Взгляд Митяя проходил сквозь кожу, сквозь мышцы, сквозь кости, туда, где пряталась душа. И тьма, которая иногда шевелилась в углах избы, при этом взгляде сжималась, отползала, таяла.
– Ты боишься? – спросил Ярый.
– Чего?
– Чего видишь. Того, что другие не видят.
Митяй покачал головой:– Они меня боятся. Я их – нет.
Ярый кивнул, хотя не понял до конца. Он строгал палочку, и стружка вилась, падала на пол. Митяй сидел рядом, маленький, тощий, с огромными серыми глазами, и смотрел в угол, где уже сгущались сумерки. Ярый проследил за его взглядом – там было пусто. Но он знал: для Митяя там не пусто. Там что-то есть. Что-то, что боится его.
Позже, когда Митяй ушёл спать, Ярый долго сидел у печи, глядя на огонь. Думал о брате, о себе, о том, что скоро его самого отдадут в чужой род. Мать уже говорила, что ищут ему жену. Девка должна быть плодовитая, с ребёнком, из крепкого рода. Он не спрашивал, когда. Знал – скоро.