Alexander Grigoryev – Старший брат Солдатова, спин-офф цикла Путь Солдатова (страница 2)
– Ты чья? – спросил он лениво, отставляя блюдце.
– Из Зеленухи, – ответила Анисья, глядя прямо. – Ягодники мы. Отстала от подруг.
– Заблудилась, значит.
– Заблудилась, – согласилась она.
Купец усмехнулся, покачал головой. Такие девки на тракте – не редкость. Он оглядел её с ног до головы, задержался взглядом на груди, на бёдрах, и в глазах его мелькнуло одобрение. Крякнул, поднялся с лавки, потянулся, хрустнув спиной. Кольца на пальцах блеснули в закатном свете.
– Ну, коли заблудилась, надо помочь. Идём.
Он махнул рукой, приглашая следовать за собой, и пошёл не в дом – в сарай за двором, где пахло сеном и лошадиным потом. Анисья шагнула следом, и дверь за ними затворилась, оставив снаружи комариный звон, крики возниц и багряный закат, который всё никак не хотел умирать. Девки в кустах переглянулись и замерли в ожидании.
Глава 3. Приход к купцу
Купец повёл Анисью не в дом, а в сарай за двором. Там пахло сеном, лошадиным потом и прелым зерном. В полумраке она разглядела телегу, несколько мешков, свёрнутую упряжь на стене. Пол был земляной, утоптанный, в углу валялась пустая солома. Купец задвинул засов, обернулся.
– Смелая, – сказал он, оглядывая её с головы до ног. Голос у него был низкий, хрипловатый, с городским говором.
– Дело житейское, – ответила Анисья, не опуская глаз. Она стояла ровно, ноги на ширине плеч, руки вдоль тела. Внутри было пусто и спокойно. Не страшно, не стыдно. Тело знало, зачем оно здесь.
Купец хмыкнул, скинул кушак, стянул рубаху через голову. Тело у него было грузное, крепкое, с густой порослью на груди и животе. Плечи широкие, руки в кольцах, но под жиром угадывалась сила – не та, что у мужиков, пашущих землю, а другая, сытная, от которой рождаются здоровые дети. Анисья смотрела спокойно. Она видела голых мужиков и раньше – в бане, в поле, когда те скидывали рубахи в жару. Ничего нового.
Купец шагнул к ней, положил тяжёлую ладонь на плечо. Пальцы у него были короткие, толстые, с кольцами, которые впивались в кожу. Он потянул за тесёмку сарафана.
– Сама, – сказала Анисья, отстранив его руку. Она развязала тесёмки сарафана, сняла его через голову, осталась в одной рубахе. Потом и ту стянула. Стояла нагая, чувствуя, как воздух обтекает тело, как под кожей бьётся кровь, как соски напряглись от вечерней прохлады. Купец оглядел её – груди, живот, бёдра, тёмный треугольник волос внизу. Кивнул одобрительно.
– Хороша, – сказал он. – Не пропадёшь.
Он постелил на сено свой кафтан – тёмно-синий, с золотым галуном, на котором уже были пятна, видно, не раз служил подстилкой в таких делах. Указал: «Ложись». Анисья легла на спину, раздвинула ноги. Сено кололось в спину, пахло сухой травой и пылью. Она смотрела в потолочную балку, где висела паутина.
Купец навалился всем телом – тяжесть такая, что дышать стало трудно, рёбра заныли. Она чувствовала, как его рука шарит между ног, как грубые пальцы трогают, раздвигают. Потом – что-то твёрдое, большое, входящее внутрь. Боль обожгла низ живота, но она закусила губу и не шевелилась. Только смотрела в щель между брёвнами, где виднелся кусочек вечернего неба, уже тёмный, с первой звездой.
Купец двигался тяжело, размеренно. Не быстро, не медленно – так, как делают дело, когда знают, что оно будет сделано. Анисья лежала, чувствуя, как её тело принимает, как внутри становится влажно, как боль уходит, сменяясь глухим, ровным толчком. Она не думала ни о чём. Только считала про себя: раз, два, три… Четыре, пять… Несколько сильных толчков – и всё. Он отвалился, отдуваясь, вытер лоб рукавом.
Анисья лежала, глядя в потолочную балку. Между ног было мокро, липко. Она знала: семя попало, куда надо. Теперь оставалось ждать. Тело ныло, но это пройдёт. Главное – дело сделано.
Купец полез в карман, выудил две серебряные монеты, кинул на сено рядом с ней.
– На, не пропей.
– Спасибо, – сказала Анисья, поднимаясь. Серебро взяла, спрятала в ладонь, сжала так, что края монет впились в кожу. Одевалась не торопясь, чувствуя, как внутри разливается спокойствие. Рубаха, сарафан, платок – всё как было. Только тело помнило.
Она вышла из сарая, не оглядываясь. Вечерний воздух обжёг лицо, и она глубоко вдохнула, будто вынырнула из воды. В кустах за углом зашевелились – подруги ждали. Анисья подошла, разжала ладонь, показала серебро. Монеты блеснули в сгущающихся сумерках.
– Справный мужик, – сказала она. – Должно получиться.
Марфа присвистнула, Ульяна потрогала монету пальцем, покачала головой – не от зависти, от уважения. Дарья кивнула, улыбнулась, обняла Анисью за плечи.
– Теперь ждать, – сказала она. – Если зачнёшь – считай, пристроена. А не зачнёшь – ещё раз сходим.
Анисья спрятала монеты за пазуху, поправила платок. Они двинулись обратно к Зеленухе, когда совсем стемнело. Шли молча, только ветер шуршал в придорожных кустах да где-то вдалеке ухал филин. Звёзды высыпали на небо густо, как мак. Анисья сжимала в кулаке серебро и думала: будет ребёнок. Обязательно будет. Здоровый, крепкий, справный. Она сделала всё, что нужно.
В Зеленухе, когда они разошлись по избам, Анисья зашла в дом, тихо притворила дверь. Мать спала на лавке, прикрыв лицо рукой. Анисья не стала её будить. Сунула монеты в сундук, под холсты, легла рядом, свернулась калачиком. Тело ныло, но внутри было тепло и спокойно. Завтра она встанет затемно, как всегда, пойдёт доить корову, месить тесто, носить воду. А потом будет ждать. Ждать, когда придёт пора. Ждать, когда её жизнь переменится. Ждать ребёнка, который сделает её справной бабой.
Глава 4. Ожидание
Дни потянулись медленно, как вода в засушливую пору. Анисья вставала затемно, когда на улице ещё было черно, и работала с утра до вечера. Носила воду из колодца – два ведра на коромысле, не расплескивая. Задавала корм скотине: корове, овцам, курам. Месила тесто, ставила хлебы в печь. Полола огород, где уже поспевала поздняя репа. Тело после той ночи в сарае ныло, но она не жаловалась – работа была лучшим лекарством. Мать поглядывала на неё, но не спрашивала. Всё было ясно и без слов.
Первые две недели Анисья прислушивалась к себе каждое утро. Вставала, натягивала чистые порты, ждала. Ничего. Месячные не приходили. На третью неделю она начала успокаиваться. На четвёртую – поняла. Тошнота подкатывала по утрам, когда она ставила квашню и запах кислого теста ударял в нос. Груди налились, отяжелели, соски потемнели, стали чувствительными, и даже грубая ткань рубахи вызывала неприятное покалывание. Она прикладывала ладони к животу, ещё плоскому, и чувствовала: там кто-то есть. Тихо, едва заметно, но есть.
Мать заметила первой. Однажды вечером, когда Анисья мыла посуду и её вырвало в лохань, мать подошла сзади, положила руку на плечо.
– Затяжелела? – спросила она спокойно, без удивления.
– Затяжелела, – ответила Анисья, вытирая губы тыльной стороной ладони.
Мать не спросила, от кого. Не нужно было. В деревне уже знали, что Анисья ходила на тракт. Такие вести быстро разлетаются – от избы к избе, от колодца к колодцу, от бабы к бабе. Но главное было не в том, кто отец, а в том, что ребёнок будет. И если он окажется здоровым, Анисья станет справной бабой. Её не назовут порченой, не обойдут сватовством, не выгонят из общины. Она получит мужа, свой угол, своё место в этом мире.
Анисья работала до самых родов. Таскала воду, колола дрова, помогала на покосе, когда пришла пора убирать сено. Живот рос, и бабы начинали поглядывать на неё с уважением. Агафья, жена старосты, остановила её однажды у колодца, оглядела с ног до головы, задержалась взглядом на округлившемся животе, кивнула одобрительно.
– Крупный будет, – сказала она. – Добрый. По всему видать – справный мужик постарался.
Анисья кивнула в ответ. Внутри было спокойно. Она сделала своё дело, и дело это было правильным. Ребёнок, который рос в ней, был её будущим. Её залогом. Её местом в общине. Она не боялась родов. Рожать – это её естество. Её тело знало, что делать. Оно было создано для этого. Бабы в Зеленухе рожали по многу раз, и только та, у которой дети умирали, не дожив до года, считалась порченой. У Анисьи всё будет хорошо. Она выбрала справного мужика, взяла от него крепкое семя, выносит здорового ребёнка.
К концу осени живот стал тяжёлым, ходить было трудно. Мать освободила её от тяжёлой работы, велела больше лежать. Анисья сидела на лавке у окна, глядела на заснеженный двор, на то, как бабы ходят по воду, как дети возятся в сугробах. Иногда она гладила живот, чувствуя, как внутри шевелится что-то живое, и улыбалась. Она уже не считала дни. Она знала: скоро. Придёт время, и она родит. Ребёнок будет здоровым. Она будет справной бабой. Её жизнь устроится.
Однажды, когда она сидела так, глядя на улицу, мимо прошла Марфа, с которой они вместе ходили на тракт. Марфа остановилась, оглядела Анисью, усмехнулась:
– Счастливая ты, Анисья. С первого раза затяжелела. А я вот второй месяц хожу – и всё нет ничего. Мать ругается, говорит, порченая.
Анисья посмотрела на неё, на её плоский живот, на беспокойные глаза, и внутри шевельнулось что-то похожее на жалость. Но она не стала утешать. Не её дело.