Alexander Grigoryev – Старший брат Солдатова, спин-офф цикла Путь Солдатова (страница 1)
Alexander Grigoryev
Старший брат Солдатова, спин-офф цикла Путь Солдатова
Пролог. «Девичья пора» (Анисья, 16 лет)
Глава 1. Зачин
Анисья сидела на лавке у окна, глядя, как за околицей догорает закат. Завтра Ярого повезут в Белый Бор. Она уже не плакала – выплакала всё ночью, когда сын лежал в гробу, облачённый в белую рубаху, и бабы голосили, прощаясь с ним как с мёртвым. Теперь в избе было тихо. Степан ушёл на конюшню – там требовалось починить упряжь, пока не стемнело совсем. Дети спали, утомлённые дневной суетой. Митяй, младший, семи лет от роду, свернулся калачиком на полатях, и даже во сне его брови были сдвинуты, будто он о чём-то напряжённо думал. Только лампадка перед образом теплилась алым огоньком, да на столе догорала лучина, оставляя за собой тёмные, маслянистые потёки на деревянной столешнице.
Анисья смотрела на огонь, и перед глазами вставала её собственная молодость. Тогда она тоже стояла на пороге – не провожала, а ждала. Ждала, когда её жизнь переменится. Ждала, когда она станет тем, кем должна стать. Тело её помнило ту тяжесть, ту боль, те серебряные монеты, которые она сжимала в кулаке, возвращаясь с тракта. Тело помнило всё. Оно не забывало никогда.
Она провела рукой по животу, вспомнила, как тяжело носила Ярого, как тужилась в бане, когда Марфа-повитуха принимала роды. Крупный мальчишка, здоровый, с крепким криком. Она тогда подумала: «Теперь я справная баба. Меня не выгонят, не назовут порченой. У меня есть будущее». Пальцы сами собой нащупали под рубахой медный крестик на шнурке – тот самый, что когда-то бросил ей солдат, отец Митяя. Она носила его, не снимая, уже много лет. Крестик был тёплым от тела.
Изба погружалась в сумрак. Красноватый свет лампадки дрожал на стенах, выхватывая из темноты лица на образах, тяжёлую балку под потолком, край тулупа, брошенного на лавку. За печью скреблась мышь – вечная соседка, с которой никто не боролся, потому что мыши в избе были такими же жильцами, как люди. Где-то за стеной всхрапнула корова, и сразу стихло. Анисья не шевелилась. Она сидела, сложив руки на коленях, и чувствовала, как время течёт сквозь неё, как вода сквозь решето.
Завтра Ярого отдадут чужой бабе, в чужой род. Он ляжет в её постель, будет растить её детей, а его собственные дети будут носить имя её рода. Так заведено. Так было всегда. Но сердце всё равно ныло. Анисья помнила, как впервые взяла его на руки – сморщенного, красного, с крепкими кулачками, которыми он тут же вцепился ей в грудь, ища сосок. Помнила, как он рос, как наливался силой, как впервые взял в руки косу, и она стояла в стороне, затаив дыхание, боясь, что он порежется. Он не порезался. Он был справный с пелёнок.
Она встала, подошла к окну. За мутным стеклом угадывалась улица, избы, плетни, колодезный журавель, чёрной стрелой торчащий в серое небо. В конце улицы темнел частокол, за которым начинался лес, а за лесом – Белый Бор. Там, в чужой деревне, ждала Дарья – справная, проверенная, с сыном на руках. Её выбрали для Ярого. Анисья сама смотрела её, когда ездила с Агафьей по деревням. Дарья была крепкая, грудастая, с широкими бёдрами и спокойным, ровным нравом – такая родит много здоровых детей, такая не будет мучить мужа придирками, такая не прогонит, когда он состарится. Всё правильно. Всё как надо.
Но в груди всё равно саднило. Анисья перевела взгляд на полати, где спал Митяй. Младший, странный, с глазами, которые видели то, чего не видели другие. Он родился хилым, она думала – не выживет. Но Шептунья на болоте перепекла его в печи, и он выжил. Вырос тощим, светловолосым, с недетским взглядом. Иногда по ночам Анисья просыпалась и видела, как он сидит на полатях, глядя в угол, где шевелится тьма. И тьма отступала. Она не знала, хорошо это или плохо. Знала одно: этот ребёнок не останется в Зеленухе. Его тоже отдадут. Может быть, даже не в деревню, а куда-то дальше. В город, в усадьбу, к господам. Такие, как он, не живут в крестьянской избе.
Ярый уйдёт завтра. Митяй уйдёт потом. И она останется одна, со стареющим Степаном, который уже не тот, что раньше, с дочерьми, проще дочери останутся в деревне в женском роду. Но сейчас, в этот вечер, она не думала о будущем. Она думала о прошлом. О своей молодости, о той ночи на постоялом дворе, о серебряных монетах, которые до сих пор лежали в сундуке, завернутые в тряпицу. Она не потратила их. Не могла. Они были памятью о том, что она сделала, чтобы выжить, чтобы стать справной бабой, чтобы родить сына, который сейчас лежал в гробу и завтра уйдёт навсегда.
Анисья перекрестилась на образ, погасила лампадку и легла на лавку, подоткнув под бок старый тулуп. Сон не шёл. Она лежала, слушая, как дышит изба – скрип половиц, шорох мышей, тяжелое дыхание детей на полатях. Степан ещё не вернулся с конюшни. Она знала, что он придет поздно, ляжет рядом, ничего не скажет. Может быть, даже обнимет. Она позволит. Он тоже её часть, хоть и пришлый.
За окном ухал филин. Где-то за околицей, в лесу, шевелилась тьма, которую чуял Митяй, но Анисья её не видела. Она видела только огоньки в окнах соседних изб, где бабы тоже, должно быть, не спали в эту ночь. Завтра Ярого увезут. Завтра в Зеленухе станет одним мужиком меньше. Завтра начнётся новая жизнь.
Анисья закрыла глаза и позволила воспоминаниям накрыть её с головой. Она снова была молодой, стояла в кустах у тракта, сжимала в кулаке серебряные монеты и верила, что всё будет хорошо. И всё было хорошо. Ярый родился, вырос, стал справным мужиком. Она сделала всё правильно. Теперь её дело – отпустить.
Она уснула под утро, когда за окном начало сереть, и Степан, вернувшись с конюшни, накрыл её тулупом, поправил под головой. Во сне она улыбнулась чему-то своему, далёкому, шестнадцатилетней давности. Завтра Ярый станет чужим. Но сегодня он ещё её сын.
Глава 2. На постоялом дворе
Летний вечер тянулся долго, не хотел сдаваться темноте. Солнце уже село, но запад ещё горел багрянцем, и в этом свете пыль над большой дорогой казалась золотой. Постоялый двор у тракта жил своей жизнью: во дворе фыркали лошади, мужики в армяках таскали мешки с овсом, из открытых окон тянуло жареным мясом и кислым пивом. Где-то внутри громыхала посуда, слышался грубый хохот, звон монет. Анисья присела на корточки в кустах орешника, раздвинула ветки и смотрела.
Рядом замерли Дарья, Марфа и Ульяна. Четыре девки из Зеленухи, самой что ни есть царской деревни, где не было помещика, а был только приказчик в губернском городе, до которого три дня пути. Здесь, на тракте, они бывали не впервой. Матери посылали, старшие сёстры водили. Дело обычное. Комары вились над головами, лезли в глаза, но девушки не обращали внимания – привыкли.
– Вон тот, с красной рожей, – шепнула Марфа, кивая на мужика, что выгружал из телеги куль с мукой. – Видала? Плечищи-то какие, ручищи. Такой бы мог…
– Худой, – отрезала Дарья, прищурившись. – От такого дитя хворое пойдёт. Не годится. Глянь на шею – жидкая, тонкая. И глаза бегают. Не справный.
Анисья молчала, вглядываясь в лица проезжих. Она знала, чего искать. Мать учила: «Гляди, чтоб мужик был справный, в плечах широк, чтоб руки крепкие, без хвори на лице. А главное – чтобы от него дитя здоровое пошло. От хиляка и приплод хилявый. А нам, царским, самим добывать надо». Анисья слушала, запоминала. Теперь ей самой предстояло выбирать.
– В крепостных деревнях барин девок покрывает, – продолжила она шёпотом, пересказывая материны слова. – Там он главный производитель, у него и семя крепкое, потому как сам из роду в роду с холопками спал, отбирал здоровых. А нам каково? Самим смотреть, самим выбирать. Упустишь – останешься с чахлым ребёнком, а то и вовсе без мужа.
Ульяна вздохнула, почесала укус на шее:
– Слышали, у купца Захара из Выселок сын проезжал? Такую девку оплодотворил, что та потом двойню родила. И парни здоровые, не чета здешним. Только купец тот давно уехал, не остановился. А у нас вон какой толстый сидит, – она кивнула на крыльцо.
Анисья перевела взгляд. На крыльце постоялого двора, развалившись на лавке, сидел дородный мужик в хорошей рубахе, с кушаком, из-под которого выпирало брюхо. Лицо красное, потное, но плечи широкие, руки в кольцах, а под рубахой угадывалась крепкая, не изнеженная плоть. Он пил чай из блюдца, прихлёбывал с шумом, щурился на закат. Своих людей вокруг не видно – должно, в дороге уморился, отдыхает. Один.
– Глядите, – шепнула Анисья, кивая на него. – Вот этот.
Дарья прищурилась, оглядела купца с ног до головы, задержалась взглядом на его руках, на шее, на том, как он сидит – вольно, по-хозяйски. Хмыкнула одобрительно:
– Дородный. Семя крепкое должно быть. И один, без жены, – добавила Марфа. – Ты что, к нему собралась?
Анисья почувствовала, как сердце колотится ровно и спокойно. Не страшно было – дело житейское. Она встала, отряхнула подол, поправила платок, вытащила из волос застрявшую веточку.
– Смотри, – сказала Ульяна. – Ежели что – мы тут. Крикнешь.
Анисья вышла из кустов и направилась к постоялому двору. Шла не спеша, чтобы не набежать, но и не кралась – чего красться? Дело открытое. Мужик у телеги покосился, но не окликнул. Баба с коромыслом уставилась во все глаза, но Анисья прошла мимо, не оборачиваясь. У крыльца она остановилась, подняла голову. Купец глянул на неё из-под руки, щурясь от закатного света. От него пахло дорожным потом, махоркой и чем-то сладким, пряным – может, вином, может, дорогими духами.