Alexander Grigoryev – Становление Солдатова, книга 3 (страница 4)
Нотариус тем временем выводил документ об усыновлении. Слова ложились на бумагу торжественно и неумолимо:
В горнице стояла тишина, нарушаемая только скрипом перьев и потрескиванием свечей. Женщины рода замерли у стен, наблюдая за таинством бюрократии. Для них это было не менее важно, чем сам ритуал – бумага закрепляла то, что свершилось в мистическом действе.
Через час всё было готово. Батюшка освятил готовые документы, окропил их святой водой из серебряной чаши. Нотариус поставил тяжёлую сургучную печать с гербом, приложил свою подпись размашистым росчерком. Второй нотариус засвидетельствовал. Свидетели – графиня, Ольга, старая нянька и две соседки – расписались в отведённых графах.
Оленева взяла готовые бумаги дрожащими руками. Она смотрела на них сквозь слёзы, не в силах вымолвить ни слова. Потом медленно подошла к Митяю, всё ещё стоявшему посреди комнаты в белой ритуальной рубахе.
– Ты теперь мой сын, – произнесла она, и голос её дрогнул, но она справилась. – Дмитрий Оленин. Живи с этим именем. Пусть оно принесёт тебе счастье, которого не досталось моему Мишеньке.
Она вручила ему бумаги. Тяжёлый лист гербовой бумаги, пахнущий чернилами и сургучом, лёг в его ладони. Митяй опустил взгляд и прочитал: *«Дмитрий Оленин, сын Екатерины Дмитриевны Оленевой, рождён в лето 7071-е…»* Дальше шли печати, подписи, вязью расползался текст, утверждающий его новую жизнь.
И в этот момент его накрыло. Остро, до боли, до холодка под ложечкой он осознал: Митяя больше нет. Того парня, что родился в избе у Анисьи, что пас овец, что стоял в бане, обслуживая девок, что дрался с нечистью, что любил Ольгу и Лизу, – его больше не существует. Бумага не помнит правды. Бумага помнит только то, что на ней написано. А на ней написано, что он – дворянин, граф, сын вдовы Оленевой, родившийся восемнадцать лет назад и никогда не бывший крестьянином.
В голове шумело. Перед глазами мелькнуло лицо матери – настоящей матери, Анисьи. Узнает ли она его теперь? Сможет ли обнять? Или для неё он тоже станет чужим?
– Спасибо, – выдохнул он, глядя на Оленеву. – Я… я постараюсь быть достойным.
Она обняла его, прижалась мокрой щекой к его груди. Её плечи вздрагивали, но она не плакала в голос – только беззвучно тряслась, вцепившись в него. Митяй неловко погладил её по спине, не зная, что ещё сказать.
– Ну всё, – графиня хлопнула в ладоши, и звук этот прозвучал как выстрел. – Обряд окончен. Все молодцы, все свободны. Екатерина Дмитриевна, вам бы отдохнуть.
Оленева отстранилась, вытерла слёзы рукавом, попыталась улыбнуться.
– Да-да, конечно. Я… я пойду.
Её увели под руки. Женщины рода начали расходиться, перешёптываясь и бросая на Митяя любопытные взгляды. Нотариусы собирали бумаги, прятали печати в футляры. Батюшка гасил свечи.
Митяй стоял, сжимая в руках метрику, и смотрел на огонь в камине. Ольга подошла, встала рядом, молча положила руку ему на плечо.
– Поздравляю, граф, – тихо сказала она. – Ты сделал это.
– А теперь? – спросил он, не оборачиваясь.
– А теперь, – вмешалась графиня, подходя с другой стороны, – теперь тебе нужно подготовиться к следующему этапу. Сегодня ночью ты умрёшь снова. Для этого рода. Чтобы освободиться от него навсегда.
Митяй медленно повернулся, посмотрел на неё. В её глазах не было жестокости – только спокойная уверенность.
– Я готов, – ответил он. – Делайте что нужно.
Часть 10. Ритуал смерти для рода Олениных
Ночь выдалась тёмная, безлунная. В доме Оленевой горели только свечи – много свечей, расставленных повсюду. Женщины рода собрались снова, но теперь они были в чёрном. В руках у некоторых – зажжённые лучины, у других – венки из сухой полыни. Пахло ладаном и ещё чем-то горьким, погребальным.
Митяя, всё ещё в той же белой рубахе, подвели к гробу. Гроб стоял в центре горницы на двух дубовых табуретах – простой, сосновый, сколоченный наспех, но выстланный изнутри белоснежным полотном. В изголовье горела толстая восковая свеча.
– Ложись, – тихо, но властно велела Ольга. – И не двигайся. Что бы ни происходило, что бы ни слышал – не открывай глаза, не шевелись. Это твоя смерть, Митяй. Пройди её достойно.
Митяй лёг. Доски гроба давили на спину, рубаха липла к телу. Женщины положили ему на грудь сложенные руки, вложили в пальцы тонкую восковую свечу – холодную, как лёд.
Женщины запели. Теперь это был не ритуальный напев, а настоящий плач – протяжный, тоскливый, от которого мороз продирал по коже, а волосы вставали дыбом. Они оплакивали его. Оплакивали как Митяя, сына Анисьи, того, кого больше нет.
– Прощай, Митяй, – причитала старая нянька, та самая, что помнила покойного Михаила. – Прощай, сиротинушка. Уходишь ты от нас, не вернёшься никогда…
– Чужой ты нам теперь, чужой, – вторила ей другая, молодая, с чёрными глазами. – Новое имя взял, новую жизнь начинаешь. А мы тебя помнить будем, покуда живы…
Голоса переплетались, создавая невыносимо щемящий хор. Плач становился то громче, то тише, как дыхание умирающего. Митяй лежал, стараясь не дышать слишком громко, но слёзы сами катились из глаз, щекотали виски, затекали в уши. От голосов, от ладана, от горького запаха полыни – и от понимания, что это правда. Он уходит. Тот прежний Митяй, который родился в избе у матери, который пас овец, который терпел побои отчима, который стоял в бане с девками, считая доски, – его больше нет. Есть только это тело в гробу, эти женщины, оплакивающие его, и пустота внутри.
Время тянулось бесконечно. Казалось, прошла уже вечность, а может, только начало ночи. Женщины пропели всю ночь напролёт, не смыкая глаз. К рассвету голоса охрипли, стали тише, почти шёпотом. За окнами начало сереть.
Гроб подняли. Митяй чувствовал, как его несут, как покачивается доска под спиной, как холодный утренний воздух проникает под неплотно прилегающую крышку. Шаги женщин хрустели по снегу. Потом остановились. Крышку сняли.
Холод ударил в лицо. Митяй открыл глаза. Над ним – серое, предрассветное небо, по краям алеет заря. Вокруг, полукругом, стояли женщины рода Олениных, все в чёрном, с бледными лицами и воспалёнными глазами. За ними – бескрайнее снежное поле, а вдалеке – тёмная стена леса.
– Вставай, – произнесла Ольга.
Митяй сел в гробу. Белая рубаха, влажная от пота, противно прилипла к телу. Он перешагнул через край, спрыгнул в снег. Босые ноги обожгло ледяным холодом, но он не обратил внимания – всё тело горело изнутри.
– Сними саван, – велела Ольга.
Он стянул рубаху через голову, отбросил в сторону. Остался голый на морозе. Женщины смотрели не отрываясь, и в их взглядах не было стыда – только торжественность момента. Кто-то подал ему тёплую одежду – шерстяные порты, чистую рубаху, тулуп, валенки. Митяй оделся, чувствуя, как возвращается тепло.
Когда он поднял голову, женщины подходили по очереди. Каждая касалась его плеча и шептала:
– Живи свободным.
– Живи свободным.
– Живи свободным.
Слова падали в душу, как капли растопленного воска.
Последней подошла Оленева. Она уже не плакала – только смотрела сухими, воспалёнными глазами, в которых застыла бесконечная усталость.
– Ты теперь не мой сын, – сказала она тихо, но твёрдо. – Ты прошел через смерть и освободился. Ты свободен от моего рода, от моей власти, от моего имени. Иди своей дорогой, Дмитрий. Живи.
Митяй поклонился ей в пояс – низко, как кланяются матери. Развернулся и пошёл к саням, где его ждали графиня и Ольга. Не оборачивался.
На следующий день, когда все отдохнули после бессонной ночи, Оленева пригласила графиню в свой кабинет. Там, в присутствии тех же нотариусов, дрожащей рукой она подписала дарственную на свои земли.
– Поскольку Дмитрий мёртв для моего рода, – пояснила она, глядя куда-то в сторону, – он не может наследовать. Пусть земля перейдёт к тебе, графиня. Ты сумеешь распорядиться ею лучше меня. Да и Дмитрий… он будет управлять ею как твой человек. Так правильно.
Графиня приняла документ, бережно спрятала в саквояж.
– Ты не пожалеешь, Екатерина Дмитриевна. Твои земли будут в надёжных руках. И ты всегда сможешь приезжать, жить здесь, если захочешь. Дмитрий будет рад видеть тебя.
Оленева кивнула, но в глазах её не было радости. Только усталость, опустошение и какое-то странное облегчение – словно она завершила тяжёлый, давно начатый путь.
В тот же день они уехали. Митяй – теперь уже окончательно Дмитрий – сидел в карете, сжимая в кармане метрику на новое имя. За окном проплывали снежные поля, деревни, где по улицам бегали ребятишки. Где-то там были и его дети – те, о которых он пока не мог заявить. Он знал, что когда-нибудь вернётся к ним. Но не сейчас.
– Ну что, Дмитрий? – спросила Ольга с лёгкой усмешкой, в которой пряталась усталость. – Каково это – родиться, умереть и снова воскреснуть за два дня?
Он посмотрел на неё долгим взглядом. В глазах его была глубокая, спокойная усталость человека, прошедшего через ад и вышедшего из него другим.
– Странно, – ответил он тихо. – Но, кажется, я начинаю привыкать.
Графиня, сидевшая напротив, усмехнулась и покачала головой.
– Это только начало, Дмитрий Оленин. Только начало.
Карета катила дальше, увозя его от одного прошлого к другому – от мёртвого имени к живому, от сына к мужу, от бычка к хозяину. Впереди была Лиза, гарем, охота на нечисть и, может быть, что-то ещё, о чём он пока не догадывался.