Alexander Grigoryev – Преображение Солдатова, книга 2 (страница 1)

Alexander Grigoryev

Преображение Солдатова, книга 2

ПРОЛОГ. Вхождение в клетку

Часть 1. Бессловесная вещь

Усадьба Вронских встретила его тишиной. Не той лесной, где ветки потрескивают да птицы перекликаются, а другой – гулкой, пустой, с отголосками шагов по каменным плитам. Солдаткин ступил на крыльцо и замер, будто скотина перед незнакомыми воротами. Барыня, шедшая впереди, обернулась, усмехнулась уголком губ:

– Не бойся, здесь не кусаются.

Он не боялся. Он вообще ничего не боялся после того, как дважды убил нечисть. Просто всё было чужое, большое, непонятное. Стены в два его роста, окна с узорами, люди в нездешних одеждах, что кланялись, но смотрели исподлобья.

В бане его парили чужие руки – сухие, быстрые, без материнской ласки. Смывали дорожную грязь, тёрли мочалом, пока кожа не зарозовела. Потом стригли – длинные космы, что мать когда-то заплетала в косицу, падали на пол, и Солдаткин смотрел на них с недоумением. Кто он без этой гривы? Просто мужик, каких много.

Одели в чистое: рубаху тонкого полотна, портки из мягкой шерсти, сапоги с высокими голенищами. Он стоял посреди горницы, опустив руки, и чувствовал себя голым, хотя одет был лучше, чем когда-либо в жизни. Всё чужое, всё не его.

Барыня вошла без стука, когда он уже думал, что его оставят в покое. В руке у неё была свеча, огонёк колебался от её дыхания, бросал тени на лицо. Солдаткин впервые разглядел её пристально, не мельком, как в избе у старосты.

Тридцать лет, говорила мать, когда пересказывала слухи. В деревне бабы в тридцать – старухи. Согнутые, с руками, как кора, с лицами, изъеденными ветром и нуждой. А эта… Он смотрел и не верил. Высокая, тонкая в талии, грудь высокая, шея длинная, белая. Волосы тёмные, уложены в затейливую причёску, какой в Зеленухе и не видывали. Лицо гладкое, без морщин, только у глаз лёгкие лучики – от смеха, наверное.

– Что уставился? – спросила она не сердито, скорее с любопытством.

Он промолчал. Язык прилип к гортани.

Она поставила свечу на стол, села в кресло у камина, жестом указала ему на пол, к своим ногам. Он не понял.

– Сядь здесь, – сказала она терпеливо. – Ближе.

Он опустился на колени, как пёс. Она провела рукой по его влажным ещё волосам, по щеке.

– Ну, рассказывай. Как звать?

– Солдаткин, – буркнул он, глядя в пол.

– Имя есть?

– Митяй.

– Хорошо, Митяй. Я – Ольга Павловна. Запомнил?

Он кивнул.

– Ты знаешь, зачем тебя привезли?

– Дело делать, – ответил он, не поднимая глаз.

– Какое дело?

– Бабье. – Он поднял глаза, встретился с её взглядом и снова уткнулся в пол. – Я бычком ходил. В деревне. Меня бабам давали, чтоб проверять. Или чтоб понесли.

Она усмехнулась, но без злости.

– Значит, бычком. Ну, посмотрим, какой ты бычок.

Она поднялась, прошлась по комнате, и он невольно следил за ней взглядом. Потом остановилась перед ним, подобрала подол и села ему на колени, лицом к лицу. Он замер. Это было не так, как в деревне. Там девки сами ложились, раздвигали ноги, а он делал дело. А тут… она была сверху, и он не знал, что делать.

– Ну? – спросила она. – Чего ждёшь?

Он потянулся к ней, как привык, грубо, сразу к делу, но она остановила его руку.

– Нет. Ты просто лежи. Я сама.

Он лёг на спину, глядя в потолок. Она расстегнула его портки, взяла в руку то, что уже начинало твердеть, и медленно, осторожно опустилась. Он чувствовал её тепло, тяжесть, слышал её дыхание, но внутри было пусто. Он делал это сотни раз, но всегда как работу: войти, двигаться, кончить. А тут работа была за него, и он не понимал, что чувствовать.

Она двигалась медленно, с закрытыми глазами, иногда постанывая. Он лежал, как бревно, и считал трещины на потолке. Раз, два, три… Когда она кончила, выдохнула и слезла с него, он так и не понял, что произошло. Только влажное пятно на животе напоминало, что дело сделано.

Она оделась, поправила причёску и посмотрела на него долгим, задумчивым взглядом.

– Завтра продолжим, – сказала она и вышла, забрав свечу.

Он остался в темноте. Рукой нащупал влагу, вытерся краем рубахи. Работа сделана, можно спать. Но сон не шёл. Он думал о ней, о её глазах, о том, как она двигалась сверху, и о том, что впервые в жизни не он был главным в этом деле. Это было странно, непривычно и… пусто.

Часть 2. Скука золотая

Неделя пролетела как один долгий день. Солдаткин вставал затемно, завтракал на кухне с прислугой, потом выполнял мелкие поручения: носил дрова, чистил конюшню, помогал на псарне. К нему присматривались, но не трогали – барыня велела не обижать.

Она звала его к себе каждую ночь. И каждую ночь повторялось одно и то же: она садилась сверху, двигалась, стонала, а он лежал, глядя в потолок, и терпел. Иногда она пробовала по-другому: заставляла его целовать себя, гладить, но он не знал, как это делать. Целовал грубо, неумело, и она морщилась.

– Ты как деревянный, – сказала она однажды, слезая с него. – Не чувствуешь ничего?

– Чувствую, – ответил он. – Тепло. Влажно.

– А душа? Сердце?

Он не понял. Душа тут при чём?

Днём она иногда подзывала его к себе, сажала рядом и расспрашивала. О деревне, о матери, о нечисти. Он отвечал коротко, односложно, но метко, и она задумчиво смотрела на него.

– Как ты думаешь, Митяй, зачем ты здесь?

– Работать, – пожимал он плечами.

– А ещё?

– Не знаю.

Она вздыхала и отпускала его.

Как-то раз, когда он колол дрова во дворе, она подошла и встала рядом, глядя, как взлетает топор. Солнце освещало её, и он мельком увидел, что она не в платье, как обычно, а в простой рубахе и юбке, без причёски – волосы заплетены в косу. Она была похожа на обычную бабу, только красивую, нездешнюю.

– Устал? – спросила она.

– Нет.

– А в деревне твоя мать тоже дрова колет?

– Колет. Кому ж ещё? Отчим помер, я уехал.

– Тяжело ей?

Он промолчал, опустил топор. Думать о матери было больно. Она там одна, а он здесь, в тепле и сытости.

– Ты скучаешь?

– Не знаю, – ответил он. – Работа есть работа.

Она взяла его за руку, потрогала мозоли на ладони.

– У тебя руки как у мужика, а мысли… – она не договорила. – Приходи вечером, почитаем.

Читать он не умел. Вернее, умел складывать буквы, но медленно, по слогам. Батюшка в Зеленухе учил, но немного. Когда он вечером вошёл в её комнату, она сидела с книгой в руках. Пододвинула ему стул, велела сесть рядом и начала читать вслух. Про какого-то рыцаря, про любовь, про прекрасную даму. Он слушал, не понимая половины слов, но голос её был тихий, ровный, и он вдруг поймал себя на том, что ему нравится сидеть вот так, рядом, и слушать.

– Нравится? – спросила она, закрывая книгу.

– Не знаю, – ответил он. – Слова красивые, а про что – не пойму.

– Про любовь, – сказала она. – Про то, что мужчина должен чувствовать к женщине, а женщина к мужчине.

Он подумал. В деревне мужики к бабам ничего не чувствовали. Была работа, был долг, были дети. А любовь… Это для господ, наверное.