Alexander Grigoryev – Митрополит Солдатова, книга 7 (страница 4)
Марфа усмехнулась. Усмешка вышла горьковатой.
– Сыном? – переспросила она. – Анисья, мать его, жива. Ей-то что?
– Анисья – мать родная, – ответила Лиза. – Её никто не заменит. Но у Дмитрия может быть две матери. Одна – что родила, другая – что приняла в род. Как у Соколовых заведено. И тебе, Марфа Тимофеевна, тоже нужен сын. Кто промыслы твои примет после тебя? Соседи? Мыши? Казённые приказчики? Или дитя, в котором твоя кровь и твоё имя?
Марфа молчала долго. Так долго, что Лиза уже начала сомневаться. Потом вдруг спросила:
– А сам-то он, Дмитрий? Что думает? Или ты за него решаешь?
– Мы решаем вместе, – ответила Лиза. – Но если ты хочешь увидеть его, он здесь.
– Покажи, – велела Марфа.
Дмитрий вошёл не сразу. Лиза успела шепнуть ему: «Будь прост, но не подобострастен. Она ценит достоинство». Он кивнул и переступил порог.
Марфа оглядела его с ног до головы. Молодой, широкоплечий, в простом кафтане, без украшений. Глаза серые, спокойные. Она знала его историю – солдаткин, бычок, потом воин, потом царевич, а ныне – Великий князь. Прошёл огонь и воду, но в глазах не было той жестокости, что у других, кто из низов выбивался.
– Здравствуй, мать, – сказал он, кланяясь в пояс.
Марфа вздрогнула. Никто не называл её так. Никогда.
– Как звать-то? – спросила она, хотя знала.
– Дмитрием. А для тебя – хоть Митяй. Как мать звала.
– Митяй, – повторила она, и в голосе мелькнуло что-то тёплое, человеческое. – Сказывают, ты и нечисть бивал, и мышей, и рейховцев. Теперь вот царём хочешь стать. А зачем тебе моя соль?
– Чтобы кормить армию, – ответил он просто. – Чтобы казна не пустовала. Чтобы страна наша не развалилась, как пятьсот лет назад. Чтобы реки наши вернуть. И чтобы род Строгановых не пресёкся.
– Род, – усмехнулась Марфа. – Тебе-то что до моего рода?
– А то, – сказал Дмитрий, – что Соколовы собирают земли не войной, а родством. Чем больше родов с нами связано, тем крепче держава. Мне не нужны твои промыслы. Мне нужно, чтобы они были у того, кто будет с нами. У твоей племянницы. У твоих внуков. У твоей крови.
Марфа смотрела на него долго, и в глазах её боролись недоверие и надежда. Потом она перевела взгляд на Лизу, на её живот, на спокойное, уверенное лицо.
– А ты, матушка, – спросила она, – не ревнуешь? К племяннице-то? Молодая, красивая, а ты вон с пузом ходишь.
– Не ревную, – улыбнулась Лиза. – Я – главная жена. Мои дети будут главными наследниками. А её дети – Строгановы. У каждого своё место.
– И ты не боишься, что она Дмитрия от тебя отобьёт?
– Не отобьёт, – усмехнулся Дмитрий, и в этой усмешке было что-то от того мальчишки, который когда-то в бане стоял, девок ублажая, и терпел, потому что надо. – Я и не таких видал.
Марфа рассмеялась. Впервые за весь разговор – открыто, по-бабьи, с присвистом.
– Ну, ладно, – сказала она, вытирая глаза. – Уговорили. Пусть будет Марья. Девка она справная, работящая, не избалованная. Вас не обременит. А промыслы наши – отцовское, дедовское – вам передам. Только, – она подняла палец, и в голосе зазвенела сталь, – чтоб имя Строгановых не позорили. Чтоб дети Марьи носили его с честью. И чтоб соль наша шла в казну по справедливой цене, а не за бесценок.
– Будет по-твоему, мать, – сказал Дмитрий и поцеловал ей руку.
В тот же вечер привезли Марью. Девушке было лет семнадцать, круглолицая, румяная, с толстой русой косой и большими серыми глазами. Она смотрела на Дмитрия с испугом и любопытством, на Лизу – с уважением. Её уже готовили, объясняли, что будет. Она знала, зачем её привезли, и приняла это спокойно.
Брачный договор подписали наутро. Пригласили послов, воевод, ближних людей. Марфа Строганова сидела в кресле, как мать жениха, и принимала поздравления. Впервые в жизни она была не одинока.
А ночью Дмитрий пришёл к Марье. Она ждала его в отведённых покоях, в белой рубахе, с распущенными волосами. При виде его встала, покраснела, опустила глаза.
– Не бойся, – сказал он, подходя. – Я не обижу.
Она кивнула, не поднимая глаз. Он взял её за подбородок, заставил посмотреть на себя. В глазах её был страх, но был и интерес. И желание быть нужной.
Он раздел её медленно, не торопясь, давая привыкнуть. Тело у неё было молодое, крепкое, груди высокие, соски розовые, бёдра широкие – хорошая будет жена. Она стояла, дрожа, но не пряталась. Потом легла на постель, раздвинула ноги, зажмурилась. Он вошёл осторожно, чувствуя, как она сжимается, как закусывает губу, чтобы не вскрикнуть.
– Терпи, – сказал он. – Сейчас пройдёт.
Он двигался медленно, не торопясь, давая ей время привыкнуть. Она дышала часто, вцепилась пальцами в простыни, но не отстранялась. Когда боль ушла, она выдохнула, расслабилась, и он почувствовал, как её тело раскрывается, принимает.
– Теперь ты мой, – прошептала она, когда он кончил.
– А ты – моя, – ответил он, целуя её в висок.
Она прижалась к нему, и он чувствовал, как бьётся её сердце. Молодая, чистая, доверчивая. Такая же, как когда-то была Лиза. И такие же будут другие. Каждая – новый союз, новая нить в паутине, которая должна удержать страну от распада.
Утром, когда он уходил, Марья спала, уткнувшись носом в подушку. На прощание он поцеловал её в лоб, и она улыбнулась во сне. А внизу уже ждал новый гонец, новая вдова, новый договор. И соль, которая станет золотом. И казна, которая наполнится.
Глава 4. Железо и медь
После того как соляные промыслы Строгановых перешли под руку Соколовых, Лиза взялась за следующую цель. На сей раз – железо и медь. Без них не выковать ни сабли, ни плуга, ни гвоздя для корабля. Без них армия останется без оружия, а страна – без инструментов.
Княгиня Волконская, владелица железных рудников на Урале, приехала в Царьград через неделю после Марфы Строгановой. Она была моложе, лет сорока, с тонким, породистым лицом и холодными серыми глазами. Род Волконских – из тех, что в Бархатных книгах, «столбовой». Муж её погиб в войну с Шуйским, сыновей не осталось, только дочь, Анна, девятнадцати лет.
Лиза приняла её в той же малой гостиной, где говорила с Марфой. Но тон был иным. С Марфой – по-родственному, с Волконской – по-государственному.
– Княгиня, – начала Лиза, – вы знаете, зачем мы вас позвали.
– Знаю, – ответила Волконская, не поднимая глаз от чашки. – Строгановых уже взяли. Теперь моя очередь.
– Не взять, – поправила Лиза. – Объединиться.
– Какая разница? – усмехнулась княгиня. – Рудники мои, земля моя, люди мои. А вы хотите, чтобы я отдала всё за брак.
– Не за брак, – сказал Дмитрий, входя в горницу. Он не стал ждать, пока Лиза позовёт. С такими, как Волконская, надо говорить прямо. – За защиту. За союз. За то, чтобы ваш род не пресёкся, как пресёкся у многих.
Волконская подняла глаза. Взгляд её был тяжёл, недоверчив.
– Защиту? – переспросила она. – От кого? Мыши купцы, что у нас руду скупают, давят ценой. Соседи, что земли оттягивают. Казённые приказчики, что норовят всё себе забрать. Вы сможете защитить?
– Смогу, – ответил Дмитрий. – Вы даёте нам руду по цене, что мы назовём. Мы даём вам защиту, долю в госзаказах для армии и право участвовать в торгах наравне с казной. Ваша дочь, Анна, выходит за меня. По матриархальному праву. Дети её будут носить ваше имя – Волконские. Рудники останутся за вашим родом. Но вы сами войдёте в наш род. Как Строганова.
Волконская молчала. Пальцы её, унизанные кольцами, белели на подлокотниках кресла.
– А если я откажусь? – спросила она.
– Тогда вы останетесь одна, – сказал Дмитрий. – Без союзников, без защиты, с соседями, которые только и ждут, когда вы ослабнете. С мышиными купцами, которые скупят вашу руду за бесценок. И с казной, которая рано или поздно найдёт способ взять своё. Я не хочу этого. Я хочу, чтобы мы были вместе.
Волконская смотрела на него долго. Потом перевела взгляд на Лизу.
– А ты что скажешь?
– Скажу, что он прав, – ответила Лиза. – Мы можем взять ваши рудники силой. Можем отписать на казну, как делали при царе Иване. Но не хотим. Мы хотим, чтобы вы сами захотели быть с нами. Чтобы ваш род продолжался. Чтобы ваша дочь не осталась одна, когда вас не станет.
При упоминании дочери Волконская дрогнула. Это был главный козырь. Женщина, потерявшая мужа, державшаяся только ради дочери, не могла не думать о том, что будет после.
– Анна, – сказала она, и голос её стал тише, – она ещё молода. Она не знает, что такое быть женой.