Alex Coder – Звериная доля (страница 2)
Деревня кузнеца стояла на отшибе, у самого края леса – так повелось, чтобы искры от горна не запалили весь город. Ждан шел уверенно, перемахивая через плетни там, где тропы были слишком грязными. Знакомый пес кузнеца, было зарычав, тут же смолк, узнав запах, и вильнул хвостом. Ждан не поскупился кинуть ему кусок вяленого мяса. Молчание здесь ценилось дорого.
Он проскользнул в приоткрытую дверь сенника – огромного сарая, забитого сухим разнотравьем для скотины.
В темноте пахло чабрецом, пылью и теплом нагретой за день соломы.
– Ждан? – тихий, певучий шепот раздался сверху, с балок.
В следующий миг на него налетела мягкая тяжесть. Веселина спрыгнула прямо ему в руки, не заботясь о том, что может упасть. Она была легкой, упругой, пахла не благовониями Византии, как Любава, а молоком и дымом отцовского горна. Живой огонь.
– Тише, бешеная, – хмыкнул он, но руки его уже жадно сминали льняную ткань на её спине, прижимая девушку к себе.
Она целовала его так, будто пила воду после долгой жажды в степи. В этом не было того сложного, вымученного театра, который устраивала вдова. У Веселины всё было простым и честным: тело просило ласки, сердце просило героя.
Они упали в сено. Ждан сбросил маску воина и циника. Здесь, в колючей темноте, он позволял себе быть просто мужчиной – сильным, властным, берущим своё. Веселина была его отдушиной, глотком ледяной воды после приторного меда. Она стонала, впиваясь ногтями в его плечи, и шептала его имя, как молитву богам. Для неё это была любовь всей жизни. Для него – разрядка и подтверждение того, что он всё еще молод.
Позже, когда они лежали, тяжело дыша, и лунный свет пробивался сквозь щели в крыше, чертя полосы на их телах, Веселина положила голову ему на грудь.
– Отец косится, – тихо сказала она, перебирая пальцами волосы на его груди. – Свататься приходил сын кожевника. Богатый, дом свой ставит. Отец молчит пока, но долго ждать не станет. Ему внуки нужны.
Ждан напрягся, но вида не подал. Он лениво поглаживал её по гладкому бедру, глядя в темноту под потолком.
– Кожевник? – усмехнулся он. – От него же мочой воняет за версту. Неужто пойдешь за такого после княжьего дружинника?
– Не пойду, – она приподнялась, заглядывая ему в глаза. В её взгляде было столько надежды, что Ждану на миг стало неуютно. – Я тебе верю, Ждан. Ты говорил, скоро к князю за дозволением пойдешь. Говорил, что серебро копишь на выкуп. Много еще осталось?
Она не знала, что серебро уже есть. Что оно лежит у Ждана в суме, змеиным узлом свернувшись на фибуле вдовы. Но это серебро предназначалось не для выкупа кузнецовой дочки, а для самого Ждана – для хорошего коня, для новой кольчуги, для статуса.
Он провел ладонью по её щеке, по мягким губам, заставляя замолчать.
– Скоро, ягодка моя. Совсем скоро, – соврал он легко, привычно. – Вот сходим в поход на радимичей, вернусь с богатой добычей – и сразу к отцу твоему. Ноги ему поклоню. Не хочу тебя в нищету брать, хочу, чтоб как княгиня ходила.
Ложь лилась медом. Ему ничего не стоило обещать. «Поход» мог быть через месяц, а мог и через год. Или никогда.
– Правда? – выдохнула она, и глаза её заблестели даже в темноте.
– Слово воина, – припечатал Ждан, не чувствуя ни капли стыда. – А теперь иди. Отец хрыч старый, но слух у него как у совы. Не ровен час, с вилами придет.
Веселина порывисто поцеловала его в губы, поправила сбившуюся рубаху и скользнула к лестнице. У выхода она обернулась, полная счастья, подаренного пустыми словами:
– Я ждать буду. Хоть вечность.
Когда дверь за ней скрипнула, Ждан остался лежать в сене. Улыбка сползла с его лица, вернулась привычная жесткость. Он отряхнул прилипшую труху с штанов.
«Ждать она будет…» – подумал он без злости, просто констатируя факт. – «До первого брюха или до первой розги отца».
Он выбрался из сенника так же, как и пришел – тенью. Ночь холодила разгоряченную кожу. В голове было ясно. Тело получило своё, эго потешено чужим обожанием. Пора было возвращаться в караул. Его ждал долгий, скучный патруль, и единственное, что тревожило его совесть, – это как бы незаметно смахнуть сенную труху с плаща, чтобы парни в дружине не засмеяли. О чувствах девушки он не думал вовсе.
Глава 4. Запах беды
Дни тянулись липкой паутиной. Смоленск жил в тумане и дожде, дороги раскисли. Ждан скучал.
В тереме Любавы было пусто. Вдова, сговорившись с родичами из-под Витебска, уехала навестить старую тетку – "за приданным", как она намекала, блестя глазами. На деле же это был просто визит вежливости, но с целым обозом сундуков и тремя дружинниками охраны.
Её не было уже неделю.
Ждан пользовался моментом вовсю. Днем он спал в её перинах без необходимости притворяться влюбленным, ел с её стола, гоняя слуг, как хозяин. Вечерами просаживал мелкую монету в зернь (игра в кости) с варяжскими купцами на пристани, слушая байки о далеком Миклагарде и золотых цепях.
Его радовала тишина. Никакого сюсюканья, никаких «ясных соколов». Только он и её богатство. Но к концу недели серебро в кошеле начало таять. Азарт съедал монеты быстрее, чем вино.
Он поймал себя на мысли: «Скорей бы эта старая корова вернулась. Мне нужны новые ножны. И сапоги». Эта мысль не вызвала стыда, только легкое раздражение от задержки.
Они должны были быть вчера.
– Ждан! – окрик часового с башни прервал его размышления. Он сидел на крыльце гридницы, точа нож осеком. – К Князю беги! Там гонец! В мыле весь, еле дышит!
Сердце пропустило удар не от страха, а от охотничьего инстинкта. Чутье, то самое, что спасало его на спаррингах, вздыбило волосы на загривке. Он сунул нож в голенище и побежал.
Во дворе детинца было столпотворение. Лошадь гонца стояла, опустив голову, бока её ходили ходуном, из ноздрей шла розовая пена. Сам гонец – молодой парень, из наемной стражи обоза – сидел на земле, жадно пил воду из баклаги, и вода текла по трясущемуся подбородку. Князь нависал над ним тучей.
– Говори внятно, сукин сын! – рявкнул воевода, стоявший рядом с князем.
Гонец поперхнулся, сглотнул. Глаза его бегали.
– Беда, княже… Не дошли мы. Верст десять не дошли до города, у Змеиного оврага…
Ждан протиснулся сквозь строй зевак. Он уже догадался. Змеиный овраг – дрянное место, там лес нависает над дорогой черным сводом.
– Кто напал? – голос Князя был спокойным, страшным спокойствием перед казнью. – Печенеги прорвались? Ватага лихих?
Гонец замотал головой так, что шея хрустнула.
– Нет, княже… Не люди это. Я такого вовек не видел. Они… они лошадей рвали как зайцев. Хребты ломали одним ударом. Охрану положили в минуту. Броню когтями вскрывали, будто бересту!
Толпа ахнула. Бабьи шепотки про «леших» снова поползли по рядам.
Ждан шагнул вперед, забыв о субординации.
– А баба? Вдова? Жива она?
Гонец поднял на него мутные глаза.
– Жива, кажись… Когда я коня развернул да деру дал – она еще кричала. Они телегу перевернули, но ее не тронули сразу. Словно играли. Охрану в куски, а ее…
Он не договорил, его снова затрясло.
Князь повернулся к Ждану. В его глазах не было сочувствия к любви героя (о которой знал весь город), была лишь холодная необходимость разобраться. Вдова – человек статусный, за ней рода стоят, и казна городская отчасти на её серебре держится.
– Берешь десяток, – бросил Князь Ждану. – И быстрых коней. Живо туда. Если это разбойники в масках стращают – головы им на пики. Если… звери – гоните их к реке.
– И вдову привези. Живую или мертвую, – добавил Князь уже тише.
Ждан кивнул. Цинизм испарился, уступив место деловой злости. Кто-то посмел тронуть его "кошелек". Его удобную жизнь. А еще это был вызов.
– В седло! – заорал он на своих парней, срываясь с места.
Через пять минут десяток всадников, поднимая комья грязи, вылетел из ворот Гнёздова, мчась на запад, туда, где за чертой леса уже поднималось воронье. Ждан скакал первым. В голове не было жалости к Любаве, была только мысль: «Если она мертва, конец сытой жизни. Я должен найти виновного и содрать с него шкуру. Кем бы он ни был».
Глава 5. Мясо и мухи
Запах ударил в нос задолго до того, как лес расступился, открывая дорогу. Густой, тошнотворный дух свежей крови и лошадиного потроха, перемешанный с влажной прелостью оврага.
Кони под дружинниками захрапели, начали прядать ушами и пятиться. Ждану пришлось ударить жеребца пятками в бока, заставляя идти вперед. Животные чуяли смерть – ту, звериную, неправильную смерть, которой боится всё живое.
Над трактом кружило черное облако. Воронье. Птицы уже начали пир, их гортанный грай стоял стеной, заглушая шум ветра.
Ждан спешился первым, на ходу вынимая меч. Его сапоги тут же погрузились в багровую жижу – грязь здесь была пропитана кровью так глубоко, что чавкала иначе.
Картина была жуткой даже для бывалого воина.
Обоз не просто разграбили. Его уничтожили. Телегу с сундуками Любавы перевернули словно игрушку, отбросив на обочину, колеса крутились в воздухе.
Но страшнее всего были тела.
Охрана Любавы – три крепких парня, которых Ждан знал лично, – лежали не строем, не в боевых позициях. Их разметало.
Один, тот, что помоложе, висел на кусте орешника, нанизанный животом на обломанный сук. Его руки не было по локоть.
Второй, в кольчуге, лежал посреди дороги. Кольчуга на груди была разорвана. Не разрублена топором, а именно